Александр Владимирович Мазин 
Язычник

Текст предоставлен издательством «АСТ» http://www.litres.ru
«Язычник»: АСТ, Астрель-СПб; Москва, Санкт-Петербург; 2008
ISBN 978-5-17-055152-1, 978-5-9725-1412-0
Аннотация

Кто он, внебрачный сын великого Святослава, язычник-братоубийца, силой захвативший великокняжий престол?
Кто он, Владимир Красное Солнышко, положивший начало страшным княжьим усобицам, муж многих жен, правивший Русью долгих тридцать семь лет?
Кто он, равный апостолам креститель Руси святой князь Владимир, заложивший фундамент будущей великой державы?
Кто он?

Александр Мазин
Язычник

Предисловие автора

Сразу признаюсь: еще три года назад я совершенно определенно говорил: писать о великом князе Владимире Святославовиче я не буду.
Почему? Страшно.
Образ князя Владимира, который вырастал в моем сознании в процессе сопоставления литературных источников, вариантов отечественных летописей, зарубежных хроник и археологических данных, – образ этот мне нравился все меньше и меньше. Противоречивые гипотезы ученых – историков и филологов – только ухудшали ситуацию. Мой образ Владимира все дальше уходил от той величественной фигуры, которая возникает в сознании каждого православного человека, да и не только православного – любого закосневшего атеиста, который еще помнит школьный курс истории. Святой князь Владимир оказывался не просто далек от идеала. Он был ему прямо противоположен. Правитель жестокий и беспринципный даже для своего сурового времени, Владимир Святославович пришел к власти под знаменем воинствующего язычества и, заняв киевский стол, старательно и безжалостно выжег все ростки христианства, посаженные княгиней Ольгой (и успешно укоренившиеся). А затем, в угоду политической конъюнктуре, предал тех, кто привел его к власти, и не менее безжалостно и последовательно осуществил насильственное (зачастую – огнем и мечом) крещение собственного народа.
Стоит ли эксгумировать прошлое, если в результате будет поражено настоящее? Святой князь Владимир – это ведь не только исторический персонаж. Это – исторический миф. 
А что есть исторический миф?
Это основа народного самосознания.
Краеугольный камень того фундамента, на котором стоит великая культура великого народа. Владимир Красное Солнышко, Ярослав Мудрый, Александр Невский, Иван Грозный, Петр Первый…
Это не имена – это Символы. Догмы. Для социума же правильный, позитивный символ  намного важнее, чем правда о его историческом прототипе. Одно дело – копаться в истории, чтобы удовлетворить собственное любопытство, а совсем другое – вытащить на всеобщее обозрение тот самый «краеугольный камень». Причем уже зная, что зрелище будет далеко не благолепное.
Дело даже не в том, что Владимир – центральный столп православной веры.
Настоящую веру никакими историческими экскурсами подорвать невозможно, иначе это и не вера вовсе, а всего лишь убеждение.
А вот социальную основу православия как культурной традиции жестокий и прагматичный политик Владимир в роли Крестителя Руси точно не укрепит.
«Ага! – обрадуются все недоброжелатели Православной Церкви. – Мы знали, мы знали, что они всё врут! И летописцы ихние всю историю по-своему переписали!»
А ведь действительно переписали. Хотя даже того, что осталось…
Враги возрадуются, друзья огорчатся, а сомневающиеся – отвернутся.
Будь я правильным ученым-историком, меня подобный социальный аспект ничуть не смутил бы. Вот вам, уважаемые коллеги, факты, которые нарыты. Вот научная теория, на основе этих фактов сработанная. Вот реферат диссертации на соискание ученой степени (тираж – 100 шт.) и статья в научном журнале (тираж – 200 шт. + рассылка в Инете). Честно проделанная работа, о которой будет знать лишь узкий круг коллег… Которым и так все известно.
Но я не ученый-историк. Я – писатель. Книгу, которую я напишу, прочитают не двести специалистов, а минимум полмиллиона человек. И некоторые из них (не дай-то Бог!) усомнятся в православных догматах. А православие, что бы там ни утверждали последователи воинствующего атеизма, это такая важная часть нашей культуры, что вынь эту часть – и ничего от этой культуры не останется. Один гламур и парадирующие секс-меньшинства.
Словом, есть в историческом фундаменте такие камни, которые лучше не трогать. Поелику – краеугольные.
Нет, такого Владимира я написать не мог. А другого…
Я честно искал в сыне Святослава положительные черты – и не находил их.
Но я чувствовал: что-то остается за кадром. Что-то, спрятанное в многократно переписанных, более или менее отшлифованных летописях.
Я пытался понять – что? И не мог.
Я дико завидовал тем, кто пишет исторические романы, опираясь на скандинавские саги. Крестители Швеции, Дании, Норвегии – они понятны. Их логика и мотивация, их действия и образ мыслей – вот они, на блюдечке.
А вот для понимания Владимира чего-то не хватало.
Русские летописи не облагораживали внебрачного сына Святослава. Зарубежные источники – тоже. Зато те и другие отмечали: крестившись, Владимир переменился. Кардинально. Это было непонятно. Факты гласили: Владимир принял крещение не потому, что прозрел.  У него была конкретная цель – получить в жены порфирородную кесаревну. Причем это было просто условие, а не часть сделки. Плата за принцессу – военная помощь в подавлении вспыхнувшего в империи восстания. Если верить нашим источникам, Владимир «продал» Византии несколько тысяч собственных воинов. Византийские источники позволяют допустить, что он не продал их, а повел сам. Лично. Впрочем, это тоже не более чем предположение. Допустимо, но не бесспорно.
Как было на самом деле, мы не узнаем никогда. Так же, как никогда не узнаем доподлинно, где именно Владимир принял крещение.
Но мы знаем точно: Владимир крестился. И крестил своих подданных, причем сделал это так, что нанес непоправимый вред собственной популярности. Зачем?
Владимир-язычник – понятен. Будучи слабым – бежал. Став сильным – напал. Не очень ясно, зачем он убил  Ярополка. Все-таки брат… Но и этому можно найти объяснение. Например, чисто языческими правилами правопреемственности. Еще в античные времена царь был звеном между народом и богами. Если царь убит, значит, боги поддержали не его, а соперника. Закономерный вывод: убийца царя получает законное право на приоритет в общении с богами.
И – как следствие – на престол убитого. Понятно и логично искоренение христиан, разграбление и разрушение церквей. Победитель расправляется с побежденными, повышает собственное благосостояние и попутно выстраивает свою инфраструктуру управления. Собственную паутину власти. Жестокость тоже вполне естественна. Языческие боги любят человеческую кровь.
Однако крещение Руси происходит совсем в других условиях. Владимир уже не молодой и жадный завоеватель. Он – зрелый и опытный единовластный правитель. Самодержец. У него мощное войско, немалые средства и целая прорва наследников. У него надежные союзники и немалый авторитет. И он уже  получил свою царевну. Константинополь не может ему диктовать, как именно следует крестить народ. Не те у них взаимоотношения. После фокуса с подменой кесаревны Владимир мог вообще пересмотреть условия соглашения. Он и пересмотрел их, когда занял Корсунь-Херсонес. Ему никто не мешал провести религиозную «реформу» плавно и постепенно. Как это делала его бабка Ольга. А Владимир взял да и порубил народных кумиров. В щепки. Демонстративно. Кумиров, которых сам же и поставил. А затем погнал свой народ к Святому Крещению копьями дружинников. Почему?
Три года назад я так и не нашел ответа на этот вопрос.
На какое-то время забыл о десятом веке. Писал «Утро судного дня» (демиургический сплав ближайшего будущего и совсем глубокого прошлого), переработал свой старый роман «Паника» – еще более крутой замес языческих мифов, животной похоти и первичного разрушительного начала, которому человек слабой души не то что не может – не хочет  противиться…
Словом, я выбирал для работы менее острые темы. Отдыхал. Потому что писать вне живого исторического контекста намного легче.
В общем, я уклонялся от вызова, пока не почувствовал, что – пора. И рискнул. Не зная ответа на главный вопрос, не видя «живого» Владимира, я для начала просто реконструировал время и позволил героям (Владимир был лишь одним из них) действовать внутри исторического контекста. И лишь когда первая книга уже была на три четверти написана, я вдруг понял: моя дилогия о Владимире будет не историей князя, который крестил Русь. Это будут книги о том, как (словом и делом, огнем и железом) была проведена черта в человеческих душах. До – язычество. После – христианство. Подвиг Владимира, на мой взгляд, не в том, что он надел крестики на шеи людей. Многие из них носили кресты и раньше: для язычника лишний оберег – не в тягость. Многие из тогдашних христиан (в том числе и моих героев) были полухристианами-полуязычниками. Даже те, кто не приносил жертвы Сварогу и Велесу жили в языческом мире, и мир этот органично вписывался в их самосознание. Величие же князя Владимира Святославовича в том, что он сумел выйти из этого мира. Вышел сам и вынудил выйти из язычества свой народ. Народ, которому было вполне уютно в тени священного дуба и который вовсе не собирался эту тень покидать. Владимир не стал уговаривать своих людей обратиться к Свету. Он просто срубил дуб. Взял да и уничтожил родных и привычных старых богов. Физически. Всех, до кого смог дотянуться. Демонстративно и жестоко, как когда-то разрушал церкви и убивал христиан.
И следует помнить, что тот языческий мир, который разрушил Владимир, был его собственным миром. И Владимир уничтожил этот мир. Свой собственный. Так святой князь Владимир показал (действием, собственной жизнью): язычник не становится христианином. Он – перерождается. Владимир до крещения и Владимир после таинства – это совершенно разные люди. Он сам стал бессмертным доказательством того, что никакого единения христианства и языческих верований быть не может. Или – или. И любой из нас, кто крещен и верит, должен это понять. Или – снять крест и отправляться к неоязычникам резать кошек. Сначала – кошек…
Идет война. Она идет тысячи лет. Я не призываю вас, мои читатели, подняться в атаку. Я – не герой-полководец, я всего лишь писатель. Но я попробую показать вам воителя, стяжавшего в величайшей из войн славу, многажды превосходящую ту, что заслужил его отец, покорявший царства. Я попробую показать вам великого князя Владимира Святославовича. Его и тех, кто был с ним. И – против него…

Пролог
Сватовство

Стольный град Полоцк. 
Лето 973 года от Рождества Христова. 

Рогнеда, княжна полоцкая и единственная дочь князя полоцкого Роговолта, скривила нежный ротик. Лицо же сделала такое, будто ей предложили выйти замуж за мохноногого анчутку.
– Князь… – Пухлые губки княжны выговорили слово – будто сплюнули. – Наймит новгородский господин твой, а не князь!
Боярин и воевода Добрыня, политик и воин, умевший, не моргнув, принимать летящие стрелы кочевников, копья викингов и камни от буйного новгородского вече, дернул щекой, будто его хлестнули плетью.
Широкий, приземистый, мощный, с окладистой бородой и мясистым широким носом, он разительно отличался от Роговолта и его сыновей, высоких поджарых варягов с гладкими крутыми подбородками, вислыми усами и носами прямыми, как лезвие метательного ножа.
– Рабичич! – подстегнутая молчанием старшего посла и свата, надменно бросила Рогнеда. – Что он о себе возомнил? Что дочь полоцкого князя будет снимать сапоги сыну холопки?
Звонкий и звучный голос девушки был слышен не только тем, кто сейчас находился в теремной зале, но даже холопам, прибиравшим во дворе.
Послы новгородского князя Владимира, именитые люди, бояре и тысячники, известные и в Полоцке, и даже в Киеве, не смели поднять глаз.
Если бы с Добрыней приехали ближние князя Владимира, то слова Рогнеды были бы оскорблением одному лишь Владимиру. Но Добрыня не зря позвал в сваты именно коренных новгородцев. Те охотно согласились, потому что – лестно и почетно. Да и сама мысль – женить Владимира на Рогнеде – Новгороду была по сердцу. Соперничество с Полоцком недешево стоило Господину Великому Новгороду.
Роговолт в предварительной пересылке отнесся к сватовству без недоброжелательства. Поставил лишь условием: как любимая доченька решит, так и будет.
Доченька решила. Так оплевала, что тремя рушниками не утереться.
Оскорбили не только Владимира. Оскорбили Новгород.
Сваты не поднимали глаз. Стыд-то какой… И что теперь? Войну объявить?
Один лишь старший над посольскими, воевода Добрыня, дядька и наставник новгородского князя Владимира Святославовича, глаз не опустил. Глядел прямо на гордую княжну, и взгляд его был… Мало сказать – нехороший. Кабы взглядом можно было пронзать, как копьем…
Седой, величественный Роговолт, князь полоцкий, укоризненно покачал головой. Резкость дочери ему не понравилась.
Пусть мать Владимира действительно холопка, но все же Владимир – первенец великого князя Святослава, князь (пусть и выборный) града Новгорода и добрый воин, уже стяжавший себе славу человека удачливого и хитрого. А к славе в придачу – богатства немалые, железом добытые. Оскорблять Владимира – не слишком умно. Тем более говорить такое в глаза Добрыне, сестра которого и есть та самая холопка, что родила Владимира.
Новгород и Полоцк – известные недоброжелатели. Владимир, хоть и молод, а уже немало крови Роговолту попортил. Однако полоцкий князь знал: за отважным Владимиром почти всегда стоит умный и коварный дядька Добрыня. Кто из них опасней – сразу и не скажешь.
Роговолт не одобрил резкость дочери, но обрывать ее не стал – это было бы знаком слабости. А князь-варяг слабым себя не мнил. Здесь, на севере, считал, равных ему нет. Родниться с новгородским князем он с самого начала не собирался. Изрядный кусок полоцких доходов – от пошлин, взимаемых с новгородских купцов, а стань Владимир зятем Роговолта, и вполне может попросить снизить сборы на волоках. И Роговолту будет очень трудно отказать родичу.
Была еще одна причина, по которой Роговолт не хотел этого брака.
Капризно новгородское вече. А ну как пожелает себе другого князя. И куда тогда пойдет Владимир? К тестю, разумеется. И по древнему праву станет таким же претендентом на полоцкий стол, как и сыновья Роговолта. Причем претендентом очень опасным.
И наконец последний довод: такой брак вряд ли понравится Ярополку Киевскому, недолюбливавшему полубрата и коему самостоятельность Полоцка уже давно не по нраву. Как всякий христианин, Ярополк исповедовал принцип: один Бог на небе, один правитель – на земле. Однако Полоцк нужен Киеву как противовес Новгороду. А если Новгород и Полоцк объединятся, то у Киева будет лишь два выхода: либо отказаться от своих северных земель, либо прийти туда со всей силой и сделать вольных князей наместниками… Или вовсе сместить.
Драться с Киевом Роговолт не хотел. Прямо отказывать Новгороду – тоже. Рассчитывал на то, что если откажет Рогнеда, то политически такой отказ будет выглядеть мягче. Мол, не люб княжне Владимир, ничего не поделаешь.
Хотел помягче, вышло – наоборот.
– Никогда! – провозгласила Рогнеда. – За рабичича – никогда! Вот за сына законного, Ярополка Святославовича, – пойду!
Отчасти Роговолт был сам виноват. Вчера он долго толковал с дочерью, наговаривая ей против Владимира. Наговорил на свою голову.
«Надо будет потом побеседовать с Добрыней, – решил Роговолт. – Пусть он – из смердов, но ссориться с ним ни к чему. Объясню, что не мои слова говорит княжна, а собственные. С девки же – какой спрос?»
Однако эта в общем верная мысль запоздала.
Не дожидаясь очередного оскорбления, Добрыня повернулся и, не прощаясь, не сказав ни слова, пошел прочь.
За ним потянулись остальные новгородцы.
Обиделся воевода нешуточно.
«Ну и вороны с ним», – подумал Роговолт.
Невелика шишка. Вот прознает про великие замыслы Владимира (Новгород и Полоцк объединить) киевский князь, осерчает – и погонит брата из Новгорода. А наместником поставит кого-нибудь из своих бояр. Новгород, конечно, пошумит-пошумит – да недолго. С Киевом бодаться им резона нет. Мимо Киева к ромеям не попасть. Прежде через хузар ходили, но Святослав хаканат разгромил, а взять под себя великий путь не успел. Теперь там печенеги да прочие разбойники жируют. Так что придется Новгороду плясать под киевскую дудку.
Опытен Роговолт Много перевидал за свою долгую и обильную событиями жизнь. Научился предвидеть будущее не хуже ведуна. И действия Киева Роговолт угадал, и действия новгородцев.
А вот Святославова первенца недооценил старый князь.
И расплатился за свою ошибку – высшей мерой.

Часть первая
Киев и Новгород

Глава первая
Дружинник киевский Богуслав Серегеевич

Стольный град Киев. 
Лето 975 года от Рождества Христова 

То было лето девятьсот семьдесят пятого года от Рождества Христова.
Четвертое лето самостоятельного правления великого князя киевского Ярополка Святославовича.
Последнее лето перед княжьей усобицей. Той самой, что растянется на века, наследуясь сыновьями, внуками и правнуками, превращаясь в традицию… 
Но для княжьего дружинника Богуслава лето началось радостями.
Первая радость: Славкин батя, воевода Серегей, сам сел на коня.
Все ж таки выходили его матушка Сладислава с ведуном Рёрехом и мудрым парсом Артаком. Кто свершил сие чудо: светлый Христос, огненный бог парсов, любящий доблестных Перун, животворящий Волох, а может, и все разом, то Славке неведомо. Однако ж батя Славкин оказался единственным, кто выжил после страшной сечи на острове Хорса. Лучшие вои русов легли тогда в погребальные лодьи, что поплыли вниз по Днепру. Сам великий князь-пардус Святослав взмыл из священного пламени – в Ирий.
Воевода Серегей тоже должен был уйти за Кромку… Но не ушел.
В Киеве говорили: сие – не просто так. Никто не мог бы выжить с такими ранами.
Артём, старший брат Славки, говорил, что сам не верил, что довезет отца до дому.
Однако ж довез.
И дома батя тоже не помер, хотя оба княжьих лекаря дружно сказали: не жилец. Но матушка, хоть и потемнела лицом, когда увидела батины раны, за священником не послала.
А лекарей прогнал дедко Рёрех.
– Кыш! – каркнул он.
И лекари ушли, обиженные.
А матери Славкиной Рёрех так сказал: «Молись кому хош, Сладушка, а только муж твой—уже за Кромкой. Позвать-то я его позову, а захочет ли вернуться, не знаю».
«Захочет, – сказала матушка. – Не хотел бы жить, уже умер бы. Сам знаешь, старый: с такими ранами не живут, а он – жив».
Рёрех тогда захихикал и сказал: «Умница, дочка! Хоть ты и не ведунья, а ведаешь правильно. Подымем нашего воеводу. Перуновой десницей клянусь, он еще поскачет по Дикому Полю!»
И прав оказался. Вышел батя из-за Кромки. Однако ж три долгих года прошло, пока вернулась к бате доля его прежней силы.
Малая доля, однако ж, когда надевали на Славку шитый золотом пояс княжьего гридня, батя глядел на это не с носилок, а с седла своего боевого коня.
Золотой пояс – вторая радость этого лета.
Опоясал Славку, как заведено, сам великий князь киевский Ярополк.
– Господь с тобой! – сказал князь с важностью. – Служи мне так же верно, так, как вся родня твоя служит!
Слова эти Славке не по душе пришлись.
Во-первых, по его мнению, он уже послужил великому князю – жизнь спас как-никак. Во-вторых, не так раньше в гридни опоясывали. Говорили по-другому: не Господа призывали, а Перуна. И весело было.
Но нет больше веселья в киевском князе. Как убили копченые отца его Святослава, так и переменился Ярополк. Хоть и был лишь на год старше Славки, а совсем веселье юности потерял. Строгим стал, суровым. Неулыбчивым. Жил богато, а не весело.
Но дружине своей веселиться не запрещал. И Перуна славить – тоже дозволял. Хотя тех из дружины, кто крещеный был, выделял особо.
Так было и в то воскресенье, когда отличился Славка.
С первыми лучами солнца великий князь киевский Ярополк отправился на заутреню. Вместе с князем шли крещеные из княжьей руси, а также те, кто крещен не был, но, тем не менее, пожелал проявить уважение к новому Богу. И, заодно, – князю. В Киеве знали, что, в отличие от многих старых богов, Господь Христос не возражает, когда нехристи приходят на богослужение. Конечно, если те ведут себя прилично святому действу.
Впрочем, мало кто рискнул бы нарушить порядок, когда в церкви – сам великий князь. В храме Божием ослушника казнить не станут, однако за церковными дверьми всыплют – мало не покажется.
Одним из таких некрещеных, но желавших проявить уважение, был княжий отрок Малой.
Давний, еще из детских времен, дружок Славки, сын теремной девки Малой с пяти лет жил при Детинце. С тех пор его так и звали Малым, хотя к семнадцати годам парень вымахал в детину саженного роста. Отца своего Малой не знал, однако утверждал, что тот – из свеев. Глядя на беловолосого здоровяка в это можно было поверить.
Второй лучший друг Славки – княжий отрок Антиф. Этот – крещеный, поскольку мать его – ромейка из Тмуторокани, озаботилась привлечением сына в лоно Церкви Христовой. Но не сразу. Отец Антифа, варяг из кривичей, десятник в дружине Святослава, христианином не был и крестить сына не разрешал. Отец Антифа погиб на острове Хорса вместе со своим князем. Антиф очень горевал и завидовал Славке, у которого отец выжил. Мать же Антифа говорила: это потому, что воевода Серегей – крещеный. И уговорила сына креститься.
Рядом с друзьями: Славкой, вымахавшим в свои шестнадцать зим на полголовы выше старшего брата, и не уступавшим Славке статью Малым – чернявый невысокий Антиф, больше похожий на ромея, чем на кривича, казался инородцем. Но в киевской дружине чернявых было не меньше, чем пшеничноголовых и рыжеволосых, так что курчавый парнишка с крупным ромейским носом и большими, как у девки, карими глазами выделялся не больше, чем какой-нибудь тощий, носатый и такой же чернявый касог.
Три друга были всего лишь отроками, поэтому от князя их отделяли широкие спины старших: княжьих ближников и опоясанных гридней. Старшая гридь (среди которой Славкин брат, воевода Артём), все, как и сам князь, в белых праздничных рубахах, без броней, но с мечами у поясов, торжественно спускались по улице мимо любопытствующих киевлян – к новопостроенной на краю торжка церкви Святой Троицы. Княжьи отроки, тоже без броней, но – с круглыми красными щитами (их позже оставят у входа в церковь) важно вышагивали в хвосте колонны и старались настроить себя на молитвенный лад. По крайней мере Славка старался. Это было трудно, поскольку солнышко светило ярко, а девки-лоточницы, торговавшие на торжке, усердно строили глазки красавцам-дружинникам, а иные даже подмигивали и подманивали молодых воинов полупристойными жестами. Не зря этот торжок на Горе, внутри княжьего двора, Бабиным называют. Не торговки на нем, а чистое искушение. Невысокого Антифа, шедшего посередине, спасали от пылких взглядов могучие фигуры друзей, а вот рослые Славка и Малой оказались беззащитны перед искусительницами.
Малой, впрочем, вел себя вполне свободно и отвечал на манящие двусмысленные жесты жестами вполне понятными. Мол, подожди, красавица, я скоро вернусь и тогда…
А вот Славка старательно уводил взгляд вверх: сначала – на крыши домов, а потом – на соломенные кровли рыночных навесов, облюбованных воронами и прочими крылатыми любительницами пищевых отбросов.
Смотрел Славка просто так, без умысла, однако даже рассеянный его взгляд все равно оставался взглядом воина-дружинника, потому отсутствие чернокрылых на одном из навесов Славка отметил. Отметил и не то чтобы обеспокоился… Так, чуть насторожился. И очень вовремя заметил приподнявшегося на подозрительном месте человечка… натягивающего лук.
Дальше Славка действовал не рассуждая.
Рванулся с места, отбросил плечом кого-то из старшей гриди, подпрыгнул, выбрасывая щит…
Успел. Подлая стрела чиркнула вскользь по дубленой коже щита и, теряя силу, ушла вверх.
Вторую стрелу злодей послать не рискнул. Да и без толку, потому что колонна благостных богомольцев преобразилась. Рослые гридни вмиг заслонили невысокого князя, ощетинились клинками, зашарили по сторонам цепкими взглядами, выискивая врага.
Отбитую стрелу, охотничий срез, поймал княжий сотник Варяжко. И сразу бросил воеводе Артёму. Тот глянул мельком, отдал князю.
Славка поймал взгляд старшего брата, махнул рукой в сторону навеса, на котором только что прятался злодей:
– Там!
Лучшие гридни бросились – как волки на добычу.
– Взять площадь! – закричал Артём. – Гридь! Взять всех! Никого не выпускать!
Киевский народ и сообразить ничего не успел, как рассыпавшиеся дружинники заняли все входы-выходы, одни взяли под наблюдение крыши, другие принялись обыскивать толпу, третьи помчались к воротам, отделявшим Гору от остального города.
Великий князь Ярополк вертел в руках короткий охотничий срез и хмурился. Стрела была слабая, доспех таким клювиком не пробьешь. Но разрубить незащищенную плоть – запросто. Попади такая в шею – и человек истечет кровью за две дюжины ударов сердца.
– Деревлянская работа, – заметил кто-то из оставшихся при князе гридней.
– Мало мы их резали, поганых! – сказал другой.
Дружинники тем временем искали стрелка. Прошерстили всех, кто оказался на торжке. Особо – человек двадцать, у которых нашлись при себе луки. К сожалению, стрел, подобных выпущенной в князя, ни у кого не обнаружилось. У большинства луки вообще оказались зачехлены, а тетивы – сняты.
Деревлян среди задержанных было двое. Обычные лесовики. Порядком перепуганные. За одного вступились соседи: мол, этот точно не стрелял. За второго – Славка. Лица стрелка он не видел, но заметил, что волосы у того – темно-русые. А этот – рыжий.
– Ушел злодей, – с разочарованием констатировал Артём.
Задержанных отпустили, а князь с гридью отправились в церковь. Возблагодарить Бога за спасение князя и за все прочие милости.
Сергей Духарев в то утро молился дома. Вчера перетрудился, тренируя ослабевшие мышцы, и организм обиделся: утром воеводу не на шутку скрутило. Получив строгий выговор от жены, Сергей отлеживался в постели, с головы до ног покрытый целебными мазями и до горла переполненный еще более целебными отварами.
Чтобы воеводе не было скучно, рядом с ним был старый варяг Рёрех. Два самых известных в Киеве ведуна играли в шахматы. Рёрех, как более матерый, угадывал ходы противника лучше – и выигрывал.
Когда Артём и Славка, возбужденно переговариваясь, вошли в горницу, от армии их отца остался только зажатый в угол конунг, прикрытый единственной башней и пешцом, время которого уже было сочтено. Время конунга, впрочем, тоже.
– От так! – с удовольствием проскрипел Рёрех, скушал своим конным Сергеева пешца и нацелился им же на башню воеводы. Это только в жизни конница не берет башни. В шахматах – запросто.
– Твоя взяла, – вздохнул Духарев и положил своего конунга на доску. – Ну, парни, рассказывайте, что у вас там произошло?
Братья с уважением поглядели на отца. Ведун, ясное дело. Мысли читает. Сергей усмехнулся. Читать мысли сыновей ему было просто. Все у них на физиономиях написано. А вот насчет ведуна… С того, последнего боя на Хортице Сергея больше не донимали сны о прошлом-будущем. Словно и не было его.
Пропало. И память о мире, где компьютеры, телевизоры и прочие технические чудеса, таяла, растворялась в небытии. Одни смутные тени где-то на окраине памяти.
– Ну что там у вас произошло?
– Славка отличился, – сказал Артём, похлопав брата по крепкой шее. – Князя нашего спас!

* * *

– …Словом, пришлось всех отпустить, – завершил рассказ Артём. – У одних – стрелы не те, у других и вовсе тетивы сняты да спрятаны. Не за что зацепиться. Зато мы теперь точно знаем, что деревлянин стрелял.
– Ничего мы не знаем, – возразил Сергей. – И мыслишь ты, сынок, неправильно. – С чего ты взял, что у стрелка не могло быть двух тетив? Может, одна – навощенная, в чехле, а вторую он после выстрела сбросил? И со стрелами – тоже. Кто тебе сказал, что у стрелка должны быть в колчане одни деревлянские срезы? И вообще, с чего ты взял, что это – деревлянин? По-твоему, деревлянскими стрелами только деревлянские лесовики могут стрелять?
Артём заметно расстроился.
Сергей, глядя на его огорчение, только рассмеялся.
– Да неважно это, – сказал он, махнув рукой. – Если разбойник тот не дурак, то наверняка сбросил и стрелы, и лук. На земле-то поискали?
Артём покачал головой и еще больше расстроился. А Славка – удивился.
– Как это лук сбросил? – проговорил он. – Спрятал куда-нибудь?
– Да просто взял и выкинул, – сказал Сергей.
– Кто ж выкинет добрый лук? – изумился Славка.
Лук для настоящего стрелка – все равно что конь.
Или меч. От него жизнь зависит. Из чужого лука и стрела по-другому идет, и руки устают больше. Из своего лука Славка зайца снимал за сотню шагов. А из чужого – самое большее за полста.
– А кто тебе сказал, сынок, что лук был хороший? – осведомился Сергей. – Ну-ка, Славка, скажи мне: силен ли был удар и глубоко ли в твой щит вошла стрела?
– Да она вообще не воткнулась, – ответил Славка с гордостью. – Чиркнула только, я ж ее вскользь поймал.
Он думал: отец похвалит. Но тот лишь головой покачал, а Артём произнес покаянно:
– Ты прав, батя. Во всем прав. Недодумали мы.
И, увидев, что Славка так ничего и не понял, пояснил, что стрелял злодей саженей с тридцати. С такого расстояния из хорошего лука даже охотничий срез вскользь не пойдет. Раз выстрел был слабый, значит, и лук был плохонький. Такой не жалко. Сообразили бы сразу, что стрелок мог выкинуть лук, так, может быть, лук бы нашли. А там и его хозяина попробовали б сыскать. Народ в Киеве наблюдательный. Глядишь и узнали бы, чей лук.
– Ладно, сынки, – сказал Сергей. – Вы небось голодные, с богослужения-то? Сейчас мать на стол накроет, а я, пожалуй, пойду искупаюсь.
– Коня тебе подседлать, батя? – предложил Славка.
– Нет, я пешочком.
Братья вышли во двор – проводить. На крыльце грелся на солнышке Рёрех. Не просто грелся – ладил перья к новым стрелам. Без дела – скучно.
Сладислава выглянула в окошко горницы: все ли ладно с мужниной прогулкой?
С прогулкой все было хорошо. Воевода отправился пешком и налегке: с одним лишь кинжалом на поясе. Зато следом за ним – верхами и при оружии – трое гридней. Врагов у недужного воеводы немало. С охраной спокойнее. Не для того выхаживала Сергея Сладислава, чтобы его зарезал какой-нибудь недруг.
У ворот засуетился дворовой холоп: прибрал оброненный лошадьми навоз. За холопом пристально наблюдал цепной мишка. Улучив момент, бросился с разбега. Не достал, но рванул так, что столб, к которому была прикреплена цепь, аж загудел.
– Заматерел косолапый, – отметил Рёрех. – Пора на шубу пускать.
Старый варяг был прав: зверь вырос, не слушался более никого и стал опасен.
– Можно я его возьму? – попросил Славка. – Лют Свенельдич один прием показывал. Как мишку ножом – сразу в сердце.
– Там видно будет, – буркнул Артём. – Ты скажи, старый: почему так? Почему батя наш все видит и понимает, а мы со Славкой только мечами махать можем?
– Не умаляйся, сынок, – криво ухмыльнулся Рёрех. – Иной раз и ты соображаешь не худо. Не то не поставил бы тебя Святослав воеводою. Однако батя ваш, он по-другому думает. Почему?
– Почему? – заинтересовался Славка.
– Да потому что батя ваш за Кромкой побывал. А кто там, сынки, побывал, тот такое видит, что прочим человекам не углядеть.
Артём что-то буркнул недовольно и вернулся в дом.
Завидовал он отцовскому умению ведать.  А вот Славка – не завидовал. Ему и без ведовства неплохо. Тем более что князя от стрелы не ведовство спасло, а крепкий Славкин щит.
Хорошо, когда у князя есть верные дружинники. Кабы не они – не держать бы Ярополку Киева. Хотя и без Ярополка Киев бы не пропал. Есть и другие князья у руси. Младший брат Олег Святославович. Старший брат Владимир Святославович. Вот ему бы и править Киевом, да не от той матери родился. Рабичич.
Хотя если и звали так Владимира, то заглазно. В лицо – никто не посмел бы. Кому хочется прежде срока за Кромку уйти?

Глава вторая
Князь новгородский Владимир Святославович

Поздняя осень 973 года от Рождества Христова. 
Новгородские земли 

Из троих сыновей Святослава Владимир был более всех схож с отцом. От отца он унаследовал могучую стать, синие глаза и соломенного цвета волосы. От матери – светлую кожу, соразмерность черт и дядьку-пестуна Добрыню. И еще огненный норов, обузданный волей, а потому еще более опасный для тех, кто осмеливался рассердить новгородского князя.
Так же, как отец, сын был необычайно ловок в обращении со оружием. Разве что, в отличие от отца, предпочитал биться не конно, а пеше. Правду сказать, на земле Новгородской и в ее окрестностях конно особо не повоюешь. Коннице свобода нужна. Степь, простор. Чтобы ничто не мешало ни разбегу, ни полету стрелы.
А здесь – леса да болота. Вместо удобных степных дорог – реки, вместо конских седел – скамьи боевых лодий или скандинавских драккаров. В лесных чащах не нужен сильный степной лук со «спинкой» из сухожилий, с костяными вставками. Лук, что метко бьет на двести-триста шагов, а со снятой тетивой выгибается так, что «рога» почти касаются друг друга. Чтобы ударить с тридцати шагов из засидки в кроне ветвистого древа, вполне достаточно и простого охотничьего лука.
Само собой, Владимир Святославович умел и рубить на скаку, и стрелять из степного лука. Но привычней ему была твердая земля или играющая под ногами палуба. И мыслил Владимир совсем не так, как отец, чей порыв сызмала стремился к запредельному: к дальним чужим землям, дивным победам и власти над миром, подобной той, что была у Александра Македонца. Князь новгородский желал владеть тем, что близко, до чего можно дотянуться руками, сгрести, как желанную девку, и подмять под себя. И дело тут было не только в отличии севера от юга, новгородских лесов от киевских степей. Варяжское море не менее просторно, чем приднепровская степь. Может, потому Владимир вырос таким, что воспитывал его не лихой длинноусый варяг, а основательный и хитрый полянин Добрыня. Оно, может, и к лучшему, потому что природному варягу было бы трудновато ладить с буйным и переменчивым новгородским людством. Добрыня справлялся с Новгородом, а вот с внешними врагами города выпало управляться Владимиру. Врагов же у Нового Града было предостаточно. А желавших урвать кусочек от его богатств – еще больше. Словом, скучать ни Владимиру, ни его крепкой, хоть и собранной из разноплеменных воев, дружине не приходилось. Однако плох тот князь, который, оберегая принявший его город, забывает о своих ближних. Глазом моргнуть не успеет такой князь, как останется без лучших дружинников. Особенно если изрядная часть их – вечно голодные скандинавы.
– Все зерно забрали, шкурки забрали подчистую, двух дочек увели, трех свиней зарезали, – плаксиво причитал огнищанин Ходья, – пива только сваренного – два бочонка, рудных криц…
– Умолкни! – сурово произнес Владимир, и огнищанин заткнулся на полуслове.
Крепкое хозяйство у Ходьи. Место хорошее – на берегу озера. Дома и сараи – из цельных сосновых бревен, вокруг – частокол. За частоколом – огороды, за огородами – огнища. А ближе к озеру – заливные луга. И птичьи гнездилища. Сейчас, конечно, все – под снегом, но летом – сущий рай. А подальше – дремучий лес, полный всякого зверя. И болото, в котором холопы Ходьи собирают рыжие камни – железную кровь земли. Немалое богатство стяжал Ходья. И дань городу тоже немалую платит. А город за это должен Ходью защищать. Вернее сказать, защищать его должен Владимир. Которому, в свою очередь, платит за это город. И платит щедро.
Но все равно Владимиру Ходья противен. Тринадцать холопов у него и двое сыновей, здоровенных как зубры. Все – не только землепашцы, но и охотники. С луком да копьем знакомы. Запасов в доме – немерено. Частокол вкруг хутора – в четыре локтя. Колодец – во дворе. Облей частокол водой – ни один враг не вскарабкается. Сядь в осаду, пошли темным временем в город ловкого человека – и сиди, пока помощь приспеет.
А Ходья свой дом и двор на разграбление отдал. И добро бы – могучим викингам… Хотя нет, с викингами Ходья, пожалуй, дрался бы. Потому что после викингов никого и ничего в хуторе бы не осталось. А этих сам небось впустил. Посулили огнищанину меха за полцены продать – он и купился.
Все ясно Владимиру. Однако учить огнищанина бесполезно. Надо обидчиков его ловить. Не для того, чтобы вернуть Ходье добро (этого еще не хватало!), а чтоб начисто отбить охоту у лесовиков грабить новгородских людей. Потому что такими вот «ходьями», что расселяются по дремучим лесам, и ширится новгородская пятина.
Владимир уже успел понять, как это делается.
Сначала охотники, что бьют зверя по зимнему времени, осваивают заимку, строятся, возводят частокол от зверья и чужого человека. А станет пушного поменьше, охотничьи ватажки дальше уйдут, так на заимку придет такой вот «ходья», выпалит лес под пашню, обустроится – и живет. И оброк платит. А с каждой гривны, что в новгородскую казну попадает, толика – князю Владимиру.
– У-у-у… чудь белоглазая… – злобно шипит Ходья.
Владимир его не слушает. Он прикидывает – далеко ли ушли чудины. Выходит, что далеко. Засветло не догнать. Да и людям отдых дать надо. Три дня сюда бежали, две ночевки в лесу, под волчье пение. Хочется – под крышу. Чтоб тепло. Чтоб спать без рукавиц.
– Переночуем здесь, – решил Владимир. – Лунд, разберись.
Десятник Лунд, спокойный светлобородый свей, махнул рукой в меховой рукавице, и двое отроков, сбросив лыжи и засунув за пояс рукавицы, направились к хлеву.
Ходья открыл было рот, чтобы запротестовать, но глянул в прозрачные равнодушные глаза Лунда – и не рискнул.
Челяди у огнищанина осталось пятнадцать человек. Не считая детей и женщин. С теми, кого чудины увели, без малого пятьдесят ртов, так что дом у Ходьи – не маленький. Однако с появлением в нем двадцати трех дружинников во главе с князем внутри сразу стало очень тесно. Зато шумно и весело. Не веселился только сам Ходья, ведь это его кабанчика жарили сейчас в очаге и его пиво щедро плескали в чашки мускулистые руки княжьих дружинников.
– Чё такой смурной, человек? – Здоровенный как зубр и такой же волосатый гридень-кривич по прозвищу Ребро облапил Ходью пудовой ручищей. – Не кручинься! Достанем мы твоих обидчиков!
– А мне с того что за прибыль? – буркнул Ходья.
По Закону вся отбитая у чудинов добыча становилась собственностью тех, кто ее отбил. А этот здоровый гридень за раз выпил пива больше, чем сам Ходья – за четыре седьмицы.
– Так дочек же твоих вернем! – напомнил Ребро.
– Да что мне дочки! – в сердцах воскликнул огнищанин. – От девок разор один!
– Гы! – обрадовался гридень. – Коли так, то мы их себе возьмем!
– Что ты болтаешь, дурной? – сердито закричал Ходья, скидывая с плеч тяжеленную, как бревно, десницу дружинника.
– Дак это… Нельзя, что ли? – огорчился Ребро.
И тут до него дошло, что огнищанин только что его оскорбил.
– Так как ты меня назвал, жук навозный? – прорычал гридень, нависая над не уследившим за языком огнищанином. – Вот я тебя сейчас…
– Ты – в доме моем! – вскрикнул огнищанин, пятясь. – Ты – гость! Не сметь угрожать мне в моем доме!
Ребро задумался. Правда и впрямь была на стороне огнищанина. Ребро – гость. Ходья – хозяин. Накормил, напоил и все такое. Однако Ребро – гридень княжий. Ему оскорбление спускать никак нельзя. Тем более не любил Ребро, когда его называли дурным… А его – называли. Особенно когда выпьет. И одно дело, когда называли свои братья-гридни… А тут какой-то огнищанин. То есть по сути – смерд. Ну коли в доме его поучить нельзя, так это дело решаемое…
– А ну пошли во двор! – решительно заявил Ребро. Ухватил Ходью за ворот и поволок к дверям.
Ходья завопил. Сыновья тут же полетели на помощь к отцу… И разлетелись по лавкам. Ребро одной рукой орудовал лучше, чем они – четырьмя. Уволакиваемый Ходья схватился было за нож, но вовремя сообразил: тогда точно пришибет.
– Княже! – заверещал он. – Что творишь?
Владимир поначалу не обращал внимания на свару Ребра с хозяином. В избе было довольно шумно, а князя куда больше интересовала молоденькая жена одного из сыновей Ходьи, весьма охотно принимавшая знаки внимания молодого Святославича. Князь уже прикидывал, где им можно уединиться… Но тут, совсем некстати, муженек лакомой женки плюхнулся на лавку, сочно приложившись о бревенчатую стену.
– Ребро! – рявкнул недовольный Владимир. – А ну брось гов… человека!
Ребро не услышал. Этот кривич всегда отличался громким голосом и плохим слухом… когда выпьет.
Зато князя услышал Лунд.
Десятник возник на пути Ребра, когда тот уже прицелился открыть дверь головой вопящего Ходьи.
Ростом кривич не уступал свею, а силой… Помериться с Лундом силой Ребро в жизни не рискнул бы.
– Отпусти его, – негромко произнес Лунд.
Ребро послушно поставил огнищанина на пол.
– Он меня оскорбил! – пожаловался Ребро. – Дурным назвал!
– Было? – спросил Лунд у помятого Ходьи.
– Так он моих дочерей… – закричал Ходья.
– Было иль нет? – оборвал его десятник.
– Ну было, – неохотно признал Ходья.
– Отдашь ему гривну, – сказал Лунд и отвернулся.
– Так где ж я… гривну? – воскликнул огнищанин. – У меня ж… Меня ж ограбили!
Но Лунд уже вернулся к столу: пить Ходьево пиво и доедать Ходьеву свинку с Ходьевыми мочеными грибочками.
– Нету у меня гривны, – буркнул Ходья вполне довольному исходом конфликта Ребру.
– Ничё, – успокоил его уже остывший Ребро. – Я возьму что глянется. И зашарил глазами по избе, выискивая подходящий для виры предмет…
Ходья мрачно наблюдал за ходом поиска, хваля себя за то, что успел припрятать все ценное еще перед набегом чудинов. Хотя, если подумать, эти княжьи – такие же разбойники. Хуже них только викинги…

* * *

Владимир с дружиной догнали-таки дерзкую чудь. Но – поздно.
Немногим ранее перехватил проворную ватажку малый хирд свеев. Чудины, как и следовало ожидать, драться с матерыми викингами не стали. Побросали добычу: железные крицы, рабов, всё что потяжелее – и дали деру, унеся на спинах несколько дюжин меховых кип.
Свеи тоже, как и следовало ожидать, в погоню не бросились. Легче зайца в лесу догнать, чем чудина на лыжах.
Обрадованные нежданной поживой, разбили лагерь, разожгли костры и собрались отпраздновать удачу.
Выставили, впрочем, пару дозорных. Хотя что это за дозорные, у которых в деснице кружка с пивом, в шуйце – сочащийся жиром окорок, а в голове – плененные хольмгардские девки?
Гридни Владимира скрали этаких сторожей как лиса – домашнюю утку. Убивать не стали. Ошеломили, спутали и сунули в кусты.
Так что для храбрых викингов оказалось совершеннейшим сюрпризом, когда на их беспечный лагерь выбежали из березняка Владимировы гридни.
Впрочем, свеи были воями бывалыми – проворно похватали зброю и выстроились в боевой порядок. Не очень-то они и испугались. Пугливые в вики не ходят. А что часть воинов не успела вздеть брони, так и без броней можно славно биться. Ульфхеднаров и берсерков в хирде не было, однако в хорошей драке любой викинг – почти что берсерк.
Владимир, оценив положение, переглянулся с Лундом и остановил своих людей. Добыча того не стоила, чтобы живот за нее класть. Однако честь необходимо было соблюсти. Потому новгородский князь еще раз переглянулся с Лундом, и тот понял без слов: отмахнул топором стылую березовую ветку и помахал ею в воздухе.
Свеи поняли: сплоченный строй разошелся, выпуская двоих. Владимир и Лунд скинули лыжи (мало ли как обернется – может, до драки дойдет) и двинулись навстречу.
Свеи-переговорщики, один – зрелый муж, другой – помоложе, держались уверенно.
– Что вам надо, люди Гардарики? – по-славянски сердито закричал тот, что помоложе. – Идите своей дорогой и останетесь живы!
– Напугал волк медведя! – по-свейски пробасил Лунд. – Чудинов пощипали, да?
– А тебе что за дело, человек севера? – оскалился тот, что помоложе. – Я говорю: что взяли, то – наше! Моя добыча принадлежит мне, и горе тому, кто посмеет на нее покуситься!
– Тебе бы на тинге орать, – насмешливо произнес Лунд. – А здесь тебя даже деревья не услышат. Потому что это – земля Хольмгарда. И все, что на ней, принадлежит Хольмгарду. И глупые чудины, которые осмелились украсть чужое, и то, что они украли. Отдайте добычу и убирайтесь. И останетесь живы! – Лунд очень ловко передразнил напыщенное заявление викинга.
Раскрасневшаяся от морозца физиономия молодого викинга стала еще краснее. Он схватился за меч…
Но тут подал голос старший. До этого он предоставлял говорить молодому, сам же пристально разглядывал Владимира и Лунда, оценивая, насколько они опасны.
«Смотри, смотри», – думал Владимир, в свою очередь изучая викинга.
Этот, старший, был хорош. Один из немногих свеев, успевших вздеть бронь (что говорило в его пользу), викинг выглядел настоящим хёвдингом. А может, и ярлом, судя по широким золотым браслетам на запястьях и отменному, не хуже, чем у самого Владимира, панцирю. Кроме того, лицо викинга было чистым. Ни одного шрама. Учитывая, что перед Владимиром стоял опытный воин, это тоже говорило о многом.
Молодой тоже хорош, но он – не вождь. Задира, рубака, сильный в сече, но не более. Сейчас старший дал ему возможность поболтать, чтобы проверить хольмгаргдцев на прочность. Проверил и нашел, что железо хорошей ковки.
– Я – Сигурд, сын Эйрика Бьодаскалли из Опростодира.
– Не тот ли ты Сигурд, чья сестра Астрид – жена конунга Трюггви Олавсона? – негромко спросил Владимир.
– Да, – благородный свей помрачнел. – Только не жена уже, а вдова. Конунг Харальд Серая Шкура и его брат Гудрёд убили Трюггви. Не знаю, удалось ли моей сестре спастись. Надеюсь, что так, потому что весть о ее смерти до меня не дошла.
– Сочувствую тебе, Сигурд Эйриксон, – медленно проговорил Владимир. – Я не знал Трюггви, но слышал о нем как о славном воине. Я – Владимир, сын конунга Святослава и конунг Хольмгарда.
Насчет «конунга хольмгардского» он малость загнул. Не было у него в Новгороде власти конунга. Да и сама новгородская пятина никак не тянула на королевство. Однако у скандинавов хвастовство – дело обычное.
Сигурд оглядел застывших в отдалении гридней Владимира.
– Невелико твое войско, конунг Владимир, – заметил он. Имя князя он произнес на свой лад «Вальдамар». – Даже для ярла оно маловато.
– Я – на своей земле, – князь шевельнул плечами, облитыми поверх меховой поддевки маслянистой чешуей панциря. – Кого мне бояться? И войско мое не так уж мало… – Тут Владимир сделал многозначительную паузу, а потом добавил со значением: – Однако в хирде моем всегда найдется место для хороших воинов. Таким – и почетное место за столом, и пара серебряных марок для кошелей.
Предложение было сделано. Сигурд задумался, но результат был Владимиру известен. Он заранее знал: Сигурд и его люди пришли в Гардарику наниматься на службу. Что еще им тут делать зимой?
– По четыре марки в год – моим людям, – сказал Сигурд. – Мне – десять. И всем – прокорм. Когда и сколько – обсудим позже.
Владимир кивнул:
– Договоримся.
Сигурд неторопливо отстегнул от пояса ножны с мечом и передал их младшему. Тот аккуратно положил их к ногам Владимира. Лунд, в свою очередь, поднял и передал их князю.
Владимир не удержался – вытянул клинок из ножен. Хороший клинок. Ухоженный, отполированный, лоснящийся от масла.
Князь вернул меч в ножны и вернул хозяину. Сигурд принял с поклоном.
Всё. С этого мгновения он – хёвдинг Владимира. Вернее, его боярин, поскольку его вождь – не конунг скандинавский, а новгородский князь.
Строй викингов распался. Их Владимир тоже оценил. Отметил, что у каждого на поясе – меч. То есть все они небедные и, очевидно, достаточно опытные воины. Неплохое приобретение. Дядька Добрыня одобрит.
А теперь самое время перекусить и выпить. Любопытно, хороши ли собой дочки огнищанина Ходьи? Издали и не разглядеть толком.
Лунд сделал знак – Владимировы гридни попрятали оружие и заторопились к кострам.
Вопрос – кому принадлежит отбитое у чудинов – более не поднимался. Все будет поделено по закону. И каждый получит свою долю. Только дочек придется вернуть отцу. Впрочем, оно и к лучшему. Если эти девки – товар, то трогать их нельзя. Непорченые стоят впятеро дороже. А коли все равно отцу возвращать, так не порожними же…

Глава третья
Великий князь Ярополк Святославович

Киев. 
Лето 975 года от Рождества Христова 

Великий князь киевский Ярополк Святославович потер пальцем верхнюю губу, словно проверяя: не появились ли на ней пышные варяжские усы? Усы не появились. Только темный пушок. Поди ж ты: воевода Артём лишь на несколько лет старше, а лицом – истинный зрелый муж. Суровый, красивый. И усы – ниже подбородка. А у великого князя щеки гладкие и румяные, а губы пухлые, как у девицы. Досадно. И то что подобные мелочи огорчают – тоже досадно. У великого князя киевского должны быть и досады великие. А тут…
Может, дело в том, что окружают Ярополка столь славные мужи, отцовские витязи и воеводы, повидавшие дальние земли, повоевавшие множество народов? А он, Ярополк, сиднем сидит в Киеве… И не хочется ему из Киева никуда уезжать. А править можно и отсюда, из терема на Горе. Как бабка Ольга правила…
Только и здесь, в Киеве, кто-то ищет его жизни. Почему? За что? Ведь так усердствует Ярополк, чтобы всем было хорошо! Старается никого не обижать, жить мирно, по-христиански…
Великий князь поглядел на мрачное лицо воеводы. Артём еще ничего не сказал, но Ярополк уже все понял.
– Ничего ты не узнал, – с огорчением произнес князь.
Артём молчал сокрушенно. Князь был прав.
– Хотя другие тоже ничего не проведали, – продолжал Ярополк. – Даже Блуд. А уж как хвалился боярин, что ему в Киеве каждый чих ведом.
Артём вновь промолчал. Не нравился Артёму Блуд. Всё казалось ему, что не о Киеве и князе радеет моравский боярин, а о собственной выгоде. Многое из того, что известно Блуду, дальше Блуда не идет.
Но не станет же киевский боярин таить сведения о покусившемся на Ярополка?
Или – станет?
В дверь княжьей горницы поскреблись.
– Ну что там? – громко произнес Ярополк.
– Сотник любечский Горомут – к великому князю! – сообщил отрок.
– Пусть заходит, – разрешил Ярополк.
Любечский сотник Горомут – из бывшей Ольгиной дружины, доставшейся по наследству внуку.
Войдя, сотник стянул с головы обшитую железными полосами шапку и поклонился. Под шапкой у сотника обнаружилась обширная загорелая лысина со светлой полоской сабельного шрама. Оставшиеся волосы сотник заплетал в косицу цвета дорожной пыли. Бороду сотник тоже заплетал в две косицы. Как степняк. Хотя сам, сразу видно, – из полян.
– С просьбой к тебе, княже, – бодро сообщил сотник.
– Проси, – разрешил Ярополк.
Сотник солидно откашлялся:
– Дозволь, княже, службу оставить, – сказал он и вновь поклонился. – Годы свое берут. Тяжко-то – месяцами в разъездах.
– Коли так, могу тебя в городские стражи взять, – тут же предложил Ярополк.
– Ну… – Горомут замялся.
– Говори! – потребовал великий князь.
– Годов-то уж немало мне. Хочется осесть на землице своей.
Артём усмехнулся. Хитрый сотник пришел пожалования выпрашивать. Думает: молодой князь щедрее своей бабки.
Но Ярополк, хоть и молод, а без заслуги никого не одарял. Заслуг же особых у сотника не наблюдалось, иначе к князю пришел бы не сам сотник, а его старший – любечский воевода.
– Хочешь на землю сесть – садись. Или не скопил за службу на собственный надел?
– Скопить-то скопил… немного, – признался сотник. – Да на хорошей земле оброки большие.
– Конечно большие. А как же иначе? Так – по Правде.
– А по Правде это, что чужим хорошую землю ни за что безоброчно дают, а своим – нет? – дерзко спросил сотник.
– Это кому же? – поднял бровь великий князь.
– А хоть тем же касогам!
– Касогам землю мой отец выделил, – сказал Ярополк. – И он знал, за что ее давал.
– Это порубежная земля, – вмешался Артём. – Там не только землю пашут, но и службу несут. Дикая Степь – рядом. Печенеги каждый год набегают.
– Ну и пусть набегают! – оживился сотник. – Встретим, не впервой. Ты, княже, только землю нам дай, чтоб безоброчно пахать. А с копчеными мы сами уж как-нибудь. Тын построим, дозоры наладим.
– Мы – это кто? – спросил Ярополк.
– Да с полсотни нас, – признался Горомут. – Из любечской гриди, тех, кто годами постарше. А может, еще кто захочет. Дай землю, княже, очень просим!
– Этак у меня вся дружина по рубежам разбежится, – проворчал Ярополк.
Сотник покаянно молчал. Вроде как соглашался. Однако выражение на загорелой роже – упрямое.
– Что скажешь, воевода? – повернулся он к Артёму. Тот изучил сотника с ног до головы. Вид у Горомута справный. Однако и впрямь немолод. Шея – в морщинах, тулово чуток скособочено: от болезни или от раны? И брюшко намечается. Может, и не врет, что тяжело ему в конных дозорах ходить? А вот на стене – в самый раз. И опыт воинский наверняка немалый.
– Дай ему землю, княже, – поддержал сотника Артём. – Я даже место могу подсказать. На полпоприща к закату от касожского городка. Там и родник есть, и от речки недалеко.
– Это не там, где курган с каменной бабой поваленной? – поинтересовался Горомут.
– Там.
– Доброе место, – обрадовался Горомут. – А на кургане можно вышку поставить – за Степью глядеть.
– Можно, – согласился Артём. – Коли тех, кто под курганом лежит, не побоишься.
– А чего их бояться, – усмехнулся Горомут. – Наши-то боги, Сварог да Хорс, чаю, посильнее будут.
– Отчего так думаешь? – заинтересовался крещеный Ярополк.
– Так ведь нет больше тех, кто курган насыпал и ту каменную бабу резал. А мы – есть.
– Резонно, – согласился Ярополк. – Добро, сотник. Будет тебе земля на порубежье.
– Благодарствую, государь! – Обрадованный сотник поклонился в пояс и собрался уходить, но его остановил Артём:
– Погоди, княже!
– Что такое? – спросил Ярополк. – Ты же сам сказал: дать землю.
Горомут настороженно глянул на воеводу. Чего это он вдруг переменился?
Но Артём имел в виду другое:
– Расскажи мне, Горомут, как ты городище свое обустраивать собираешься?
– Как сказал. Вышку на кургане поставим. Тын построим.
– Из чего? – поинтересовался Артём.
– Из лесу, вестимо, – Горомут удивился вопросу.
– Там хорошего леса поблизости нет, – сказал Артём. – Только рощицы молодые. Из них хорошей огороды не сделаешь. – Воевода повернулся к Ярополку: – Надо, княже, пособить порубежникам. Подвезти им лес хороший. Пусть частокол добрый поставят, в два ряда, как положено. А то набегут степняки – и скушают их, как барашков.
– Подавятся, – буркнул Горомут.
Но без особой уверенности. До сих пор мысли его не шли дальше даровой землицы. О печенегах он не думал.
– Ты помолчи, – велел ему Артём. – Это тебе не боевой дозор. У вас же семьи, дети. Я поговорю со Свенельдом. У него лес недорогой на продажу есть.
– Со Свенельдом я сам поговорю, – сказал князь. – Спасибо за добрый совет. Ступай, сотник. И ты, воевода, ступай. Ищи татя. А брата твоего я гриднем опояшу. Как считаешь, дорос он до гридня?
– Макушкой – точно дорос, – улыбнулся Артём.

Глава четвертая
Друзья и враги славного рода

Киев. 
Лето 975 года от Рождества Христова 

Нa подворье Детинца раздавался сухой стук деревянных мечей. Отроки учились ратовать в гибком строю, тройками. Присматривали за ними старшие гридни: Лузгай и Хрольв. Артём с удовольствием поглядел на воинскую справу… И сразу обнаружил, что его младший братец, коему положено было сейчас отрабатывать за старшего тройки, от дела отлынивает. Весело болтает с неизвестной Артёму девушкой. Девица-красавица, судя по убору и наряду, не из теремных девок, а приличного рода, посмеиваясь, слушала Славкины байки и явно благоволила парню. А Славка заливался соловьем. Мало того, что сам бездельничает, так еще и других отвлекает. Вот один из отроков загляделся на девицу… И так схлопотал мечом в чрево, что аж согнулся. Артём уже набрал в грудь воздуху, чтобы устроить нахлобучку и бездельнику-брату, и гридням-наставникам, и страже у ворот, что пускает в кремль-Детинец кого ни попадя…
Помешал сотник Горомут, который подошел к Артёму, чтобы поблагодарить за поддержку.
Артём выслушал благосклонно. Тем временем один из детских подвел сотнику коня… Двух коней. Одного, как оказалось, для красавицы, с которой заигрывал Славка.
Когда оказалось, что девица приехала в Детинец с сотником, Артём решил выволочку отменить. И вспомнил вовремя, что Ярополк хочет Славку – в гридни. А ругать гридня, пусть даже еще не опоясанного, по пустякам – негоже.
Так что Артём просто подозвал братца, велел подать учебные мечи и до полудня гонял по подворью.
Со Славки семь потов сошло. Впрочем, Артём тоже взмок: младший брат уступал ему умением и проворством, однако был очень силен и длиннорук, что на мечах давало ему преимущество, какого не было бы, сражайся они с Артёмом на саблях или копьях.
Гоняя брата, Артём вспомнил еще об одном деле, которое было у него к Ярополку.
Хотел Артём поучить одного поганца-ромея. Собственно, воевода был вправе это сделать и без разрешения Ярополка. Но он знал, что князь, через херсонесского старосту, ведет сейчас какие-то переговоры с Константинополем. Не хотелось бы помешать.
Задумался Артём, отвлекся… А поединок этого не любит. Хоп – и прилетело Артёму деревянным клином аккурат по голени. В последний миг Артём успел увести ногу но все равно чиркнуло хорошо. Будь меч настоящий – быть бы воеводе без ноги. Артём зашипел от боли, а обрадованный Славка накинулся на старшего брата с удвоенной силой. Сухой стук деревянных мечей стал частым, как барабанная дробь. Некоторое время, пока отходила ушибленная нога, Артём только оборонялся, причем не без труда. Оклемавшись же, сам перешел в наступление. Славка к этому времени подустал, замедлился – и получил сполна. Артём «отметил» ему обе ноги, шею, грудь, затылок, а под конец так приложил клинком под коленку, что Славка не удержался на ногах. Так они и закончили поединок: младший – лежа на мостовой, старший – прижав ему к горлу учебный меч.
– А все-таки я тебя достал! – гордо заявил Славка, передав деревянный меч отроку, а взамен получив свою саблю.
– Достал, – с удовольствием согласился Артём. – Это хорошо. Не зря, значит, наш князь хочет тебя золотым поясом наградить.
– Меня? В гридни?! Перун молниерукий! – Славка аж подпрыгнул от радости. Потом успокоился, подумал и сказал: – За ту стрелу, да?
– Точно. И справедливо. – И добавил сокрушенно: – А вот меня, пожалуй, впору из воевод в отроки низводить. Никак я, Славка, не могу злыдня выследить. Никто ничего не видел, никто ничего не знает.
– Я его видел, – заметил Славка.
– А узнаешь, если что?
Младший брат подумал немного – и покачал головой.
– Вот то-то и оно.
Славка тоже погрустнел, но вскоре оживился:
– Видал, с какой я красной девкой познакомился?
– Это когда вместо работы лясы точил? – ехидно уточнил Артём.
– Ага! Ее Улайдиной зовут. Улькой, по-нашему. Кто ее родня и откуда она, я пока не знаю, но…
– Дочка любечского сотника Горомута, – сказал Артём. – Погоди пока про девок. Есть у меня к тебе дело одно. Ты слыхал, верно, что ромейские пастыри булгарских порицают?
– Не булгарских, а этих, которые другие ромеи. Латиняне.
– Тех – само собой. Но и булгарских – тоже. Ну пока они языками мелют, это пустое. Однако говорила мне мать: жалились ей, что прихожан церкви булгарской, той, что у смоленских ворот, какой-то ромей забижает Бьет. Ты проведай что да как, ладно?
– Проведаю, – кивнул Славка. – У дружка моего Антифа мать в ту церковь ходит. Коли правда, так я того ромея…
– А вот этого не надо, – перебил Славку старший брат. – Князь наш сейчас с ромеями переговоры ведет по торговым делам. Значит, ссориться с ромеями нельзя. Узнай, что сможешь, а дальше я сам.
Тут Артёму подвели коня, и он прыгнул в седло. Но Славка поймал его коня за узду:
– Слышь, братец, а когда меня – в гридни? – спросил он вполголоса.
– Скоро, – пообещал Артём.
Тут его конь извернулся и цапнул Славку за руку. Схватить не сумел, но узду Славка выпустил, и конь, презрительно фыркнув, зашагал в воротам.
– Княжий гридень Богуслав… – медленно, смакуя, произнес Славка. Звучало основательно.
«Сегодня парням расскажу… – подумал он. – Или нет, не расскажу. Выйдет, что хвастаюсь. Пусть сами узнают…»

* * *

Маленькую харчевню неподалеку от Иудейских ворот держал старый хузарин из Итиля, перебравшийся в Киев еще при князе Игоре.
Йонаху мужу Славкиной сестры, хузарин приходился кем-то вроде младшего родственника, потому Славку здесь привечали. И брали меньше, чем с других. Здесь, правда, не подавали свинины, зато вино и пиво всегда были отменные, а рыба и дичина – свежие.
Трое друзей сидели за выскобленным до белизны столом, угощались копченым лещом, конской колбасой да соленой черной икоркой, запивали нехитрую закуску густым свежесваренным пивом и говорили о важном. О славе и удаче.
– Самый удачливый из нас – ты, Славка, – заявил Малой. – Вот шли мы втроем, а злодея заметил ты. А кабы я его заметил, тогда бы не ты, а я князя уберег. И мне была бы слава, а не тебе. Вот она, твоя удача!
– Удачлив я, это ты верно говоришь, – с удовольствием согласился Славка. – Только злодея я не по удаче заметил, а потому что ворон на том навесе не было. А нас ведь учили: за птицами следить. Где птицы не так себя ведут, там – неладно. Вот я и заинтересовался.
– За птицами – это в поле, – возразил Малой. – Кто ж в городе ворон считает?
– Воин – он всегда воин, – наставительно, стараясь подражать интонациям отца, произнес Славка. – Хоть в городе, хоть в Диком Поле. Он везде все видеть должен.
– В городе Малой только девок видит, – хохотнул Антиф. – И насчет удачи я с ним не согласен. Потому что у тебя, Славка, удача не своя, а родовая. Как у князя. Вот возьми хоть тот бой на Хортице. Отец твой один из всей ближней дружины и уцелел. А мой – погиб. Князя убили, всех убили, а воевода Серегей – живой.
– Он бы тоже умер, – сказал Славка. – Его мать выходила.
– А мать твоя что, другого рода? Вот я и говорю: родовая у тебя удача.

* * *

В тени старого дуба, обняв рукой низкую узловатую ветвь, стоял волох. Разглядеть его мог далеко не всякий, но деревлянин, приближавшийся к дубу, – углядел. Потому что знал: волох должен быть здесь.
По мере приближения к дубу деревлянин постепенно замедлял шаг и сгибался в поясе, а оказавшись рядом с волохом, замер на мгновение, а потом упал ему в ноги.
– Не убил, – негромко произнес волох.
Деревлянин промычал что-то невнятное.
– Встань, – велел жрец.
Деревлянин встал. Но головы не поднимал. Не смел.
– Ты – наш лучший охотник, – произнес волох. – Как ты мог промахнуться?
– Мне помешали, – хрипло проговорил деревлянин. – Человек князя отбил мою стрелу.
– Что за человек? – спросил волох.
– Княжий отрок. Сын воеводы Серегея.
Волох некоторое время молчал. Деревлянин же клонился все ниже. Он чуял, как боги глядят на него – и гневаются.
– Я знаю этот род, – наконец проговорил волох. – И воеводу, и его сыновей. Наши боги сердиты на них.
– Хочешь, я убью их? – предложил охотник. – Я видел, как воевода купался голый в Днепре. Я мог бы его убить так же легко, как тетерева на току.
– Нет, – волох качнул густой, как у дикого коня, гривой. – Ты не сможешь. От этого воеводы пахнет Кромкой. Он уже мертв, поэтому его невозможно убить. Так сказали мне боги.
– Я могу убить его сына, – предложил охотник. – Когда они молются своему белому богу, то не видят ничего вокруг. Скажи – и я убью его!
– Нет, – вновь качнул головой волох. – Четыре лета назад, когда умерла старая Ольга, мои братья хотели взять души сильных врагов. Сын воеводы был среди них. Воевода убил моих братьев пред ликами богов. А потом велел стесать сами лики. И боги ослепли.
– Этого не может быть! – воскликнул охотник.
– Это – есть, – спокойно произнес волох. – Много жизней уйдет, пока лики прорастут вновь. Воевода Серегей сильнее наших богов. Ты не убьешь его. Но не печалься. Мне дали знать, что сюда скоро прибудет один воин… Его повелитель – враг киевского князя. И тоже хочет его смерти. Думаю, у него получится то, что не получилось у тебя. Ступай.
– Ты отпускаешь меня? – удивился охотник. – После того как я не выполнил волю богов? Значит, боги больше не гневаются на меня?
– Боги сердиты, – сказал волох. – Но они знают, что душе твоей еще рано уходить. Ступай.
– Мой господин! – Охотник склонился так низко, что волосы его коснулись поршней волоха. – Позволь мне оставить богам дар…
Развязав сумку, охотник положил к ногам жреца несколько кусочков серебра.
– Это честное серебро, – сказал он. – Я получил его за свои меха.
Волох отодвинул ногой один резан, остальные подтолкнул охотнику.
– Забери, – сказал он. – Богам хватит и малого. А тебе нужно заботиться о родичах.
Кланяясь и благодаря, охотник подобрал серебро и припустил прочь.
Когда он пропал из виду, волох сердито поддал серебряный резан, и тот улетел в ближайший черничник.
– Резан… – проворчал волох. – Гривны золота мало, чтоб откупиться тебе за такой промах! А с тобой, воевода Серегей, мы еще сочтемся за твое зло! Стрела в сердце покажется тебе счастьем! Ты еще позавидуешь своему князю! Слышите меня, всесильные боги?
Шелест листвы был ему ответом.

Глава пятая
Князь и ярл

Ранняя осень 974 года от Рождества Христова. 
Сюллингфьёрд 

– Я слыхал – жениться ты хочешь? – Ярл Дагмар со стуком опустил серебряный в каменьях кубок, взятый железом у сирийского купца и повернулся к Владимиру.
Владимир поглядел на этот кубок дивной тонкой работы, совсем не уместный на грубой столешнице, испятнанной жиром, кровью и воском, изрезанной ножами. Кубок, из которого следовало пить выдержанное, такое же тонкое вино, а не мутное свейское пиво. Кубок, созданный для утонченной роскоши владык Юга и Восхода, был чужим здесь, в логове северного ярла, в длинном доме с земляной крышей, уже присыпанной ранним осенним снегом. Он был так же странен здесь, как странны казались синие чистые глаза на красном, огрубевшем от морских ветров и соленых брызг, лице хозяина Сюллингфьёрда Дагмара Ингульфсона.
– Не то чтобы я хотел жениться… – Владимир поставил чашу, из которой пил – тоже серебряную, тяжелую, тоже с каменьями, но простой ковки, – рядом с сирийским кубком. Чаша эта была мерой уважения Дагмара. Будь на месте Владимира какой-нибудь ромей, он решил бы, что хозяин ставит себя много выше новгородского князя. Однако это было не так. Ярлу было плевать на тонкость работы и красоту сосуда. Главное – сколько марок потянет на весах драгоценный металл. Чаша была вдвое тяжелее кубка. Это – главное.
– Дядька Добрыня попросил, – сказал Владимир. – Очень ему хочется задружиться с Полоцком.
– А тебе?
– А по мне – так биться с ними веселее, – Владимир усмехнулся. – Хотя я был не против. Рогнеда – кобылка добрая, хоть нравная.
– Нравная, – согласился Дагмар. – Тебе вот не далась.
– Ну это еще поглядим, – Владимир нахмурился. Угадав по его лицу невысказанное желание, сбоку подскочил раб-трэль, наполнил чашу пивом.
– Так что же, раздумал ты жениться? – спросил Дагмар. – А то у меня и девица на примете есть. Тоже нравная, однако такому, как ты, знаю, не откажет.
Владимир усмехнулся, однако увидел, что Дагмар серьезен, понял, что речь идет не о девке-наложнице, и усмешку с лица согнал.
– И кто же эта девица? – спросил князь.
– Сестра моя Олава.
Владимир невольно оглянулся на другой конец стола, где сидели женщины: мать Дагмара, его бабка по отцу, его вторая жена и две наложницы. Сестра Дагмара была среди них. Сейчас ее вряд ли можно было назвать красавицей: лицо ее и фигура еще сохраняли угловатость подростка.
– Не слишком ли она молода для замужества? – усомнился Владимир.
– Может, и молода, – согласился Дагмар. – Однако я видел, какими глазами она смотрит на тебя, друг мой. И вдобавок я дам за ней столько серебра, сколько она сама весит. А весит она немало, потому что кость у нее наша, крепкая. Возьми ее, Вальдамар-конунг, и мы с тобой породнимся.
– Что ж, – неторопливо произнес Владимир. – Породниться с тобой я не против. И сестру твою я немного знаю. У нее сильный характер. Как раз такой, какой должен быть у водимой жены. Однако давай спросим ее саму: хочет ли она стать моей женой.
– Давай, – согласился Дагмар. И, к немалому удивлению Владимира, немедленно приступил к делу.
– Эй, сестренка! – гаркнул он так, что закачались огни в плошках светильников. – Послушай, скажу тебе что-то интересное!
– Уж не хочешь ли подарить мне новый плащ? – со смехом отозвалась девушка. – Взамен того, что ты пользовал вместо подстилки на прошлой пирушке.
– Нет, плащ я тебе не подарю, – ответил Дагмар. – Зато я знаю, кто тебе его подарит. И еще – расплетет твои косы. Я нашел тебе мужа, сестренка!
Тут все в доме умолкли, а Дагмар поднялся, взявши в руку свой сирийский кубок, и произнес, как принято у скандинавов, такой стих:

Сборщик славы ратной,
Пахарь поля смерти,
Меч его окрашен
Теплой кровью вражьей,
Он ведет на жатву
Стаю шлемоносных,
Но еще отважней
Он девиц сражает.
Каждая готова
Разделить с ним ложе.
И рожать герою
Сыновей прекрасных.
Но замолвил слово
Сладкогласый Дагмар
И из прочих выбрал
Олаву, дочь Тюри,
Славный конунг русов,
Вальдамар могучий!

Закончил вису, опрокинул в глотку пиво и с такой силой опустил кубок на стол, что несколько самоцветов выскочили из своих гнезд…
…Тут все увидели, как краска залила щеки юной Олавы. А в следующий миг сестра Дагмара вскочила и бросилась вон.
В доме сразу стало шумно. Каждый из воев, расположившихся за длинным столом, пожелал высказаться. Поэтому, чтобы быть услышанным, Дагмару пришлось кричать прямо у ухо Владимира:
– Ну что расселся, жених? Беги! Догоняй!

* * *

Свадьбу сыграли в Новгороде. На солнцеворот. Сыграли не по свейскому а по новгородскому же обычаю: шумно и весело. Со скоморохами и звериной травлей. С горами снежными и молодецкими потехами. С шутейными боями и стародавними языческими обрядами. Радовалось сердце, радовался глаз… Животы тоже радовались: накрытых столов было – не счесть. На весь честной новгородский люд. Съеденного было – с гору. Выпито – море. Зубов выбито на обычном для всех новгородских празднеств кулачном побоище – мешок. Князь не поскупился – и Новгород тоже отдарился за гульбу честь по чести. Гости с подарками молодым шли – потоком. Как рыба на нерест идет: плотно, одна к одной.
Были гости от ляхов и от моравов. Из Киева, от брата Ярополка, прибыл сам боярин Блуд. Правда, подарков привез мало (должно, растряс по дороге, говорили знающие люди), зато с новгородскими важными людьми со всеми перешептался.
– Пускай, – сказал племяннику дядька Добрыня. – Одно лишь он вызнает: крепок ты в Новгороде.
Прибыли посланцы и из Полоцка. От князя Роговолта и, отдельно, от Рогнеды.
Княжна подарила невесте серебряный венец германской работы и к нему – собственноручно затканное лебедями покрывало. Как бы с намеком: любите, молодые, друг друга и более никого. Это – невесте. Жениху – ничего. Вдруг бы не принял?
А Владимир бы не принял, это наверняка.

Глава шестая
Богуслав, гридень княжий. Забавы любовые и дела рискованные

Порубежъе к югу от Киева. 
Лето 975 года 

Улька, Улька! Чудо-девка! Не глаза у нее – топь. В первый раз увидел ее Славка – и утонул. Жил вроде по-прежнему, работу свою воинскую исправлял, с друзьями пиво пил, поясом новеньким золотым гордился… А забыть не мог. А тут велел ему сотник с парой отроков караван сопроводить – со снастью разной в строящийся городок, – и угодил Славка в самую середку топи. Верней, не топи, а цепкой ловчей сети.
Страшные слова: Дикое Поле. Жить близ него – все равно что зимой, в лютом месяце среди дремучего леса заночевать. Оружной ватажке – еще ничего. А вот одинокому путнику, да еще с бабами, с детьми от волчьей стаи нипочем не отбиться. Даже если он – гридень опоясанный. Сам спасется, а семью серые зарежут.
Так и здесь. Степняки – что волки. Всегда голодные и всегда рядом. Однако ж, как и волки, копченые рисковать не любят: получив достойный отпор, откатываются и ждут более удачного случая. А по обжитой земле ходят с опаской. Как волки, что зимой забегут в село с голодухи, схватят быстренько, что получилось, и со всех ног – прочь. Потому что на сполох тотчас выскакивают мужи оружные – и бьют. Потому и выстраивает княжья Русь еще с Олеговых времен на степных рубежах: на холмах, на многочисленных притоках днепровских да и на самом берегу – где городки небольшие, где просто башенки дозорные. Земли тут отменные, дани нет… Верней, дань тут не князь, а степняк собирает. Если зазеваешься.
Потому на порубежье люди живут не такие, как на внутренних землях. Часто – пришлые, посаженные на землю, как те же касоги или хузары. Или печенеги замиренные. Сидят и свои, коренные. Из опытных воев. Такие вот, как Горомут Поставят городок, укрепятся, людьми обрастут, земли вспашут, скотину заведут, силенок поднакопят – и уже не городок, а город встанет на речной излучине или на крепком холме. И станет тогда Горомут уже не сотником-старшиной, а боярином…
Если степняки не съедят.
Этот городок только нарождался. Обитатели его уже успели возвести первую стену – плотный частокол из оструганных бревен, смазанных особой, от огня и гнили, мастикой. Теперь поставить второй ряд частокола, засыпать между рядами землю – и готова степная крепость.
Сами строители жили в шатрах да шалашах. Большинство – бывшие вои, отлично понимающие, что главное на краю Дикого Поля – не собственные избы, а безопасность. Как закончили с первым частоколом (но не раньше), привезли в городок семьи и скот, построили общий нужник, прорыли колодец, начали закладывать кузницу…
Словом, работа кипела, и все привезенное обозом разобрали вмиг. Раздербанили даже сами телеги: здесь, в Степи, любое дерево в пользу идет. Возницы сели на упряжных коней и двинули обратно – туда, где дожидались у высокого днепровского берега свенельдовы насады. Отроки, подначальные Славке, уехали с ними. А сам Славка – остался. Потому что городище это, как оказалось, принадлежало сотнику Горомуту, Улькиному отцу.
Знал бы Славка, что встретит дочку Горомута, подготовился бы: бронь надел, золотом подпоясался, чтоб увидела девушка – не отрок пред ней, а княжий гридень. Но Славка не знал и потому въехал в поселок в рубахе, даже не в седле, а на возу, верхом на тесаных бревнах, как какой-нибудь кривичский дровосек.
То есть с точки зрения воинской науки все было правильно. Хороший воин не станет зря боевого коня утомлять. И себя – тоже не станет. Это только в сказках бабушкиных воины повсюду в бронях разгуливают, а в жизни без нужды ни один вой доспехи без причины не наденет. Тем более жарким летним днем.
Но у воинской науки одни правила, а у любовной – другие. И по этой науке Славка – оплошал. Но Улька все равно обрадовалась. Как увидала Славку – сразу к нему. На предложение прогуляться по степным травам ответила: с радостью!
И побежала к своему домашнему шатру – отпрашиваться. Тут ей повезло. Горомут вряд ли отпустил бы девку: хоть и могуч княжий гридень, а один. Здесь же – Дикое Поле. Налетит десяток степняков – и ищи потом девку на рабских торгах. Однако отца на ту пору не было – отъехал с охотниками в плавни травить кабанов, а мать Улька уговорила.
И увез Славка сотникову дочь в Степь. На прогулку. Правда, недалеко: стрелищ на десять. До ближайшей сенной копёнки.
Дочка сотника – это не теремная девка, которой всякий дружинный вой подол задрать может. Улька прежде, до Славки, вообще парней к себе не подпускала. А охотников до нее было – не сосчитать. Собой – красавица: глаза синие, щеки румяные, коса – толще Славкиного запястья. Грудки пышные, ножки быстрые, а стройна!.. Славкиной шейной гривной подпояшется, и еще на узелок хватит.
Ох и строгая оказалась девка! Пусть и глянулся ей отрок, а себя Улька блюла. Славка не обиделся, хотя и не привык, чтоб девки его в строгости держали. Впрочем, он уже знал, что слова нежные, да ласки, да настойчивость всегда проторят дорожку к девичьему сердцу. А когда девичье сердечко размякнет, то и тело белое разнежится… и сдастся на милость могучего воина. А уж миловать он его будет до-олго и сладостно.
Однако вышло так, что вместо сладких ласк угодил Славка в большие неприятности. Это у него иной раз очень ловко получалось: в приключения попадать. Такой уж у Славки был характер… Приключенческий.

* * *

Сизый столб дыма первым заметила Улька. Такая ненаблюдательность была бы стыдной для Славки, однако в оправдание ему следует сказать: прелестные Улькины грудки, украшенные изумительными розовыми сосочками, выглядели много интереснее, чем желто-зеленая днепровская степь и бледное южное небо.
– Славка, пусти! Славка, ну пусти же! Там… Да пусти ты, лихо! Гляди, что там!
Славка с огромной неохотой оторвался от увлекательнейшего занятия: выпрастывания из сарафана юного девичьего тела – и поднял голову…
Несмотря на молодость, Славка был воином. И не просто воином, а варягом, пусть даже вместо густых варяжских усов на верхней его губе золотился несолидный юношеский пух. Поэтому, увидев бледный сизый дымок, поднимающийся к небу примерно в тридцати-сорока стрелищах от копёнки свежего сена, которую облюбовали они с Улькой, Славка мгновенно позабыл о девичьих ласках.
Славкин конь, пасшийся неподалеку, поднял голову и вопросительно поглядел на хозяина. Боевой конь-четырехлетка хузарских кровей, взятый жеребенком и обученный самим Славкой по всем правилам степной воинской справы, угадывал желания и чувства хозяина не хуже, чем овчар-волкодав – желания пастуха.
Сторожем конь тоже был не худшим, чем пес, да и волка мог бы стоптать, если бы тот по глупости сунулся к боевому коню. Однако натаскивал Славка своего мышастого тонконогого жеребца не на четвероногих разбойников, а на куда более опасных – двуногих. Вернее, шестиногих, потому что в Степи конь и человек – нераздельны.
Сейчас враг был слишком далеко, чтобы конь его почуял, поэтому встревожился жеребец лишь потому, что забеспокоился его друг-хозяин.
– Умница, Улька! – похвалил Славка девушку, оглядел ее еще раз, такую красивую и желанную, с полураспущенной косой, синими глазищами и такими чудесными изгибами и выпуклостями, которые лишь мгновение назад жили-текли под Славкиными ладонями… Оглядел, вздохнул… И поднял с земли свой сапожок с острым носком и мягким голенищем из тонкой кожи, с торчащей из кармашка рукоятью ножа и справным каблучком, чтоб удобно упираться в стремя.
Конь, увидев, что хозяин обувается, подошел, толкнулся головой в Славкино плечо.
Славка потрепал его ласково, надел рубаху, надел стеганку, затянул шнурки, проверил, ладно ли села, достал из переметной сумы пахнущую маслом кольчужку, надел и ее, повел плечами, встряхнулся, чтобы бронь легла как надо…
Улька, которой одеться – всего-то оправить сарафан да подпоясаться, смотрела на него с тревогой.
– Ты чего? – спросила она, глядя, как Славка облачается в бронь. – Драться, что ли, собрался? Бежать надо!
– Надо, – согласился Славка, наклонился, поцеловал девушку в мягкие губы, выпрямился и натянул на голову проложенный изнутри мягким войлоком и обмотанный сверху тканью (чтоб меньше грелся на солнце) круглый, с прорезями наглазников варяжский шелом. – Беги, моя ладо, тут недалече.
– А ты? – с беспокойством спросила девушка.
– А я туда сбегаю, – Славка кивнул в сторону дымной полоски. – Там – городок касожский стоит. Гляну, чего там такое. – И добавил, чтоб не волновалась: – Если опасное что – я у касогов укроюсь. Там застава крепкая. Все будет хорошо, ладо моя! Не первый раз, чай!
Улька глянула на Славкино лицо – и увидела уже не румяного рослого парня, милого дружка, а – воина. 
Сердечко ее забилось чаще: прежде она не видела Славку в полной воинской зброе. Ульке даже не поверилось, что этот грозный воин только что гладил ее ноги, а она отталкивала его, не позволяя трогать то, что трогать нельзя.
Улька поняла, что, если бы этот воин  захотел ее, она бы не посмела противиться. И уже не посмеет…
Поняв это, Улька зарделась, позабыв на миг даже о близкой опасности.
– Беги! – скомандовал Славка, легко взлетая в седло и движением колен поворачивая коня.
И Улька проворно припустила по травке, мягкой еще, не успевшей превратиться в колючую щетку под жарким летним солнцем, – только босые ножки замелькали.
Славка проводил ее взглядом, понял, что добежит (до городища – рукой подать) и своих предупредит заодно, и двинул коня навстречу степной напасти.
Поселок касожский встал на краю Дикой Степи девять лет назад. До того ясов и касогов повоевал Святослав, но проявил милость: кто не хотел платить Киеву дань, мог безвозмездно сесть на киевском порубежье. Считались они княжьей русью, но дани не платили. Их дань – землю киевскую сторожить.
За девять лет касоги отстроились, умножили стада, обзавелись холопами, чтоб пахать добрую степную землю. Сами-то горцы к пашне непривычны. Жили сторожко, за двойным частоколом, посреди городка – сторожевая вышка, с которой глазастые касожские мальцы поочередно озирали степь.
Теперь от вышки тянулся густой хвост дыма, ворота были затворены, а на стене бдили стрелки. Печенегов они видели так же ясно, как и те – их. Внезапного наезда не получилось.
Раньше степняки на городища не лезли. Коли не удавалось застать врасплох, сразу уходили. В последние годы правобережные владения Киева ушли глубоко в степь, укрепились городищами, сторожевыми вышками да пограничными сторожами, так что налететь внезапно, как раньше, в дедовские времена, у печенегов не получалось. Да и Святослава боялись. Этот мог в отместку за дерзкий налет выследить и настичь главную орду, огромный степной город на колесах, вырезать всех мужчин, забрать стада и прочий скарб, женщин с детьми увести в рабство. Был род – и не стало. Тут трижды подумаешь, прежде чем наехать.
После смерти Святослава копченые обнаглели. Потеряли страх перед русью. Сначала коротко наезжали, а потом, осмелев, начали и на городища лезть. Артём говорил Славке: не наезды надо отбивать, а прямо в Диком Поле копченых бить. Прошлой осенью, когда Ярополк на полюдье ходил, степняки Днепр переплыли и в трех поприщах от Вышгорода объявились.
Артём тогда взял княжью дружину, три тысячи гридней, и не только отогнал печенегов, но преследовал их в степи, настиг и побил всех.
…А тем временем другая орда зашла с заката, захватила и пожгла городки близ Неводичей. Ярополк после пенял Артёму, что тот бросил землю без защиты, и впредь гнать копченых в степи запретил.
Сейчас печенеги вертелись около касожского городка, однако уже ясно было: кус им не отломится. Славка прикинул численность копченых и понял, что штурма не будет. С трех стрелищ Славка не мог точно подсчитать степняков, но видел, что их не более полусотни. Ватажка слишком мала, чтобы сунуться на укрепленное место. Постреляют, покричат, подпалят что-нибудь снаружи да и уйдут. Вопрос: куда?
Домой, в Дикое Поле, – или рискнут идти дальше, к Киеву?
Славка, приподнявшись, оглянулся назад и с удовлетворением увидел еще пару дымов, пятнавших небо. Это значило, что где-то уже седлают коней, набивают стрелами колчаны, вынимают из кожаных мешочков вощеные тетивы… Не успеет солнце пройти десятую часть дневного пути – и побегут навстречу печенегам порубежные сотни.
Степняки взяли правее, в сторону холма, на котором расположился Славка, и мимо касожского села.
При каждом всаднике – заводная лошадь, но шли не торопясь, ровной рысью… Волки на охоте.
Славка смотрел на приближающихся копченых без страха. Если что – хузарский жеребец унесет его от врагов. А коли погонятся, им же хуже. Славка – на своей земле, поведет их оврагами да перелесками… Прямо на княжьих гридней выведет!
Славка улыбнулся. Идея ему понравилась. Он вытянул из колчана, наугад, пять стрел, выбрал из них пару лучших. Вон до того овражка – шагов двести. Ветра нет, день ясный, промахнуться просто невозможно. Славка снимет первого, кто выедет из оврага. А потом – второго. Потом быстро метнет еще три стрелы – и деру. Копченые – за ним. То-то будет весело. Коли повезет, на скаку Славка еще кого-нибудь достанет. Бить с седла его учил Йонах, муж сестренки Даны. Конечно, до Йонаха, «белого» хузарина из старинного воинского рода, Славке далеко, но печенегам он не уступит. А на мечах Славка любого хузарина уделает. Как и подобает настоящему варягу. Хоть и безусому.
Печенеги приближались.
Славка уже мог их счесть (копченых оказалось шестьдесят две головы) и разглядеть поподробнее. Какого они племени, Славка не признал. Они были не из тех копченых, что кочуют у границ киевских земель. Это непонятно. Печенеги из разных племен любят друг друга не больше, чем медведь – росомаху. Идти через земли чужих кочевий для других копченых не менее опасно, чем для русов или ромеев.
Пора. Славка взял лежащий рядом (жарко же!) шлем, надел и затянул ремешок. Наложил стрелу…
Передовые печенеги подъехали к оврагу, замешкались… Ненадолго. Овраг был неглубок, а склоны пологи. Копченые даже спешиваться не стали. Славка видел, как, подседая на задние ноги, обходя колючие ежевичные кусты, спускаются в овраг печенежские кони…
– Не уснул, рус?
Славка мгновенно перекатился на спину, натягивая лук…
Удар копейного древка выбил у него из рук оружие, нога в остроносом верховом сапоге придавила Славкину грудь, но Славка даже не пытался вывернуться, потому что в горло ему очень неприятно упиралось острие чужого меча.

* * *

– Ты что, бать? – удивленно спросил Артём, увидев, что отец застыл, не поднеся ложки ко рту.
Сладислава ничего не спросила, но тоже перестала есть, напряглась. Знала: такими слепыми глазами муж ее глядит за Кромку. Когда подобное случалось, страшно становилось боярыне Сладиславе Радовне… Но мужа отпустило. Так же внезапно, как и прихватило. Глаза вновь стали зрячими, рука разжалась, уронив серебряную ложку в серебряную мису.
– Видел что? – проскрипел Рёрех.
– Да так, – неохотно проговорил Сергей. – Вина налей, – велел он девке-прислужнице.
Та поспешно наполнила кубки всем сидящим за столом, по старшинству: сначала – хозяину, потом – хозяйке, затем Рёреху и Артёму, после них – важному, разодетому пестро, аки селезень, заморскому гостю, который беседы не разумел, но на каждую фразу хозяина или хозяйки кивал с важностью. Последним девка наполнила кубок парса Артака. Тот хоть и был колдуном и мудрым человеком, однако числился холопом и в хозяйской трапезной вообще не по чину снедал. Такое в боярском доме не принято. Это у какого-нибудь мастера-кожемяки вся челядь за одним столом кушает.
– Йонаха когда ждем? – спросил Сергей сына.
– Третьего дня голубь прилетел. Если письму верить, сегодня будет.
– Не торопись со словом, – остерег Сергей. – Мало ли что случится.
– Да что с ним случится? – удивился Артём. – С ним две полусотни гридней: наша и княжья. Да Йонах сам полусотни стоит! Нет, бать, я за своего брата-хузарина спокоен.
– А за брата-варяга? – спросил Сергей.
Всерьез спросил, так что Артём задумался, потом поглядел на мать, тоже встревожившуюся, и ответил уверенно:
– И с ним все хорошо должно быть. Я его к одному сотнику любечскому послал. Обоз провести. Но это так, для порядку. Там не опасно. А ты все-таки что-то видел, да?
– Может, и видел, – уклончиво ответил Сергей. – Только видения мои не всегда понятны, верно, дед?
Рёрех усмехнулся:
– Это ты у нас дед, – отозвался старый варяг. – А мне боги внуков не даровали. А насчет видений ты правду сказал. Ошибиться можно. Бывает, даже сама Морена-Смерть ошибается. – И вбуравился в Сергея единственным глазом.
Ни на миг старый не поверил в последнюю фразу воеводы. К счастью, Сладислава сидела справа от Рёреха и взгляда этого не видела.
– Благодарствую, батюшка и матушка! – Артём поднялся. – Пойду я. Дела княжьи.
– Бога бы поблагодарил, – недовольно проговорила Сладислава. – Что ты, что Славка – никогда после трапезы не помолитесь. А ведь грех!
Очень изменилась Сладислава после того страшного лета, когда сначала покинула она родной дом, решившись уйти от мужа ради монашеского служения. А потом, когда вернули ее почти силком, едва не лишилась мужа по-настоящему. И поняла, как он ей дорог. И он, и дети. И корила себя Сладислава, и верила, что не столько ее лекарское искусство, сколько вера и молитва спасли ей мужа. Она и раньше была набожной, а теперь и вовсе чуть ли не каждый день в церковь ходила. Впрочем, дела домашние и семейные она вела по-прежнему умело. А дел этих стало еще больше, с тех пор как был убит ее единокровный брат Момчил-Мышата. Мыш…
О нем Сладислава старалась не вспоминать. Она о многом старалась не вспоминать, и в этом только Бог был ей опорой. И семья. Большая семья. Род. Вот только Артём всё никак не женится. Байстрюков наплодил небось за сотню, а правильного дитяти, от венчанной жены – нет. И жены – нет. Уж искала, искала Сладислава ему невесту… Были и такие, что красой не уступали молодой княгине Наталье, жене Ярополка. А Артёму ни одна не глянулась.
Сладислава проводила взглядом прямую спину сына и привычно зашептала молитву. Нет у нее ведовского дара, как у мужа (и слава Богу!), однако ж и ей тоже было неспокойно. Спаси, Господи, и сохрани!
Сладислава поглядела на мужа, кивнула на гостя. Сергей чуть заметно качнул головой. Сладислава поднялась.
– Пойдем наверх, Атальстан, – сказала она по-латыни. – Расскажешь нам свои новости.

Глава седьмая
Богуслав, гридень княжий. Умирать – так с честью!

Дикое Поле. 
Лето 975 года 

Те, кто взял Славку, отлично знали местность. Везли его низинками да рощицами, скрытно, стараясь не попадаться на глаза сторожам на вышках. Хотя если бы те и заметили, вряд ли всполошились, потому что всадники были одеты не по-степному, а обычно киевским воям. Они и были воями из Киева. То-то и обидно, что взяли его не печенеги, а свои, киевляне. Хотя какие они – свои? Служивые моравы боярина Блуда. Славка видел их в городе.
Очень обидно.
И вдвойне обидно, что сам виноват: спину не берег. Не думал, что по его следам могут свои идти. Небось отец или брат так легко не попались бы.
Обидно и стыдно. Его, опоясанного гридня, взяли как овцу. И как овцу связали и бросили поперек лошадиной шеи. Давно уж Славка так крепко не попадался. С тех пор как угодили они вместе с сестренкой в тенета деревлянских волохов.
В тот раз батя выручил: поспел в самое время. Решил тогда Славка, что удача теперь с ним навсегда. И вот попался как перепел в детские силки.
Уполевавшие Славку вои ехали не торопясь. Оно и понятно. Славкин конек им не дался. Обучен чужих бить да кусать. Пришлось одной из моравских лошадок нести двойную ношу.
Когда висишь вниз головой на лошадином загривке, много не увидишь. Однако Славка все же успел заметить, что печенежская ватажка ушла в другую сторону. Интересно, куда же его все-таки везут? И зачем? И почему не убили сразу?
Однако в неведении Славка пребывал недолго. Вскоре запахло водой и ряской, лошади вошли в тень, а затем Славку без церемоний скинули на землю. Накинули на шею петлю, хвост аркана через путы на ногах.
– Встань, рус!
Не без труда Славка поднялся и увидел, что в рощице кроме него и похитителей собралось изрядно народу. Причем – весьма неприятного. Печенегов. Других, не тех, что вертелись вокруг касожского городка. Но – тоже не из кочующих близ Киева орд.
Моравов степняки приняли как своих. Славка вновь удивился. Копченые, как всем ведомо, на чужих, даже таких же печенегов, но другого племени, глядят – как повар на гуся. Мол, побегай пока. А настанет срок… Эти были другими.
В третий раз Славка удивился, когда увидел печенежского хана.
Никогда ему раньше не встречался печенег, вооруженный ромейским мечом-спатой. Хотя в том, что это именно печенег, сомнений не было. Плоская рожа, редкие усики, кожа цвета вяленой рыбы.
– Кто таков? – Печенежский хан навис над спешенным Славкой, щерясь и дыша чесночным запахом. На языке русов он говорил так чисто, что Славка опять удивился.
– Великого киевского князя Ярополка дружинный отрок, – на всякий случай соврал Славка. Помнил, как отец учил: если ты силен – пусть враг думает, что ты слаб, если слаб – пусть думает, что силен.
Однако слишком умаляться тоже не следовало. Славка попытался выпрямиться, но, когда руки скручены за спиной, а на шее – петля, привязанная к умело спутанным ногам, распрямить спину затруднительно. Разве что голову задрать наподобие черепахи.
– А сам ты – кто? – дерзко бросил Славка. – Кто твой большой хан? Кто ответ будет держать за то, что на нашу землю пришел?
И среагировав на свист, мгновенно присел, так что хвостатая печенежская плетка впустую свистнула в воздухе.
– Разве я велел его ударить? – спросил хан, и замахнувшийся снова степняк опустил руку.
Хан соскочил на землю и этим опять удивил Славку. Нет, спешился печенег ловко, однако совсем не так, как это делают степняки. Те будто стекают  с седла (Славка и сам так умел), а этот – спрыгнул.
– Ого! – Хан ткнул пальцем в Славкину кольчугу. – Отрок, говоришь? А бронь у тебя, отрок,  лучше моей. Может, ты – подханок? Или – сам хан русов?
– Я – сын воеводы, – заявил Славка. – И мой отец – получше всяких там разных ханов!
Сказал – и тотчас поймал заинтересованный взгляд морава. Так смотрят, когда на торге выбирают коня: пытаясь по стати угадать, на что тот способен. Выходит, не признали его моравы. Значит, не за ним охотились, а просто подвернулся им Славка. Коли так, может, не убьют? Отпустят за выкуп? Денег у них в семье довольно.
Печенег глядел на Славку иначе, не так, как морав. И взгляд у него был нехороший. Сожалеющий такой… Мол, добрый ты парень, а придется тебя… того.
Такие взгляды Славка видел не однажды. У князей и прочих владык, когда те вынуждены были выбирать между Правдой и личным расположением к тому, кого надо осудить.
По этому взгляду Славка догадался, что печенег этот – не мелкий вожак, а настоящий хан. И еще – плохи его, Славки, дела.
Хан принял решение.
– Помолись своим богам, рус, – сказал он негромко. – Сейчас ты умрешь.
Славка кивнул. Он назвался. Рано или поздно весть о Славкиной смерти дойдет до отца. Его родичам не придется стыдиться. Они узнают: Славка принял смерть с достоинством.
– Вели развязать мне руки, чтобы я мог помолиться, – попросил он.
– Развяжите его, – приказал печенег по-своему. И добавил на языке словен: – Но меча, рус, я тебе не дам.
– Я не нурман, – буркнул Славка. – Бог меня и без меча примет.
По знаку вожака один из печенегов развязал путы на Славкиных руках.
И встал позади. Будь у Славки свободны ноги, он бы рискнул: бросился на копченого, попытался отнять саблю… Скорее всего, Славку бы зарубили. Сабля – не нож. С ней безоружному не совладать. Но вдруг…
Да чего там гадать. Ноги-то спутаны.
Славка был крещен во младенчестве и часто ходил в Христову церковь. Вместе с матерью. Один – никогда. С матерью – в церковь, с дружиной – на Перуново капище. Правда, там, на капище, Славка жертв никогда не приносил. Прочие дружинники относились к этому с пониманием. Тем более что Славка был не единственным христианином в киевской гриди. Тем более что лучшая жертва Перуну – не пронзенный копьем раб, а кровь ворогов, пролитая на сече.
Будь у Славки хоть какая-то надежда принять смерть в бою, он бы обратился не к Христу, а к Перуну. Но сейчас, когда надежды не осталось, главным и единственным его Богом был Христос. Потому именно к Нему обратился он в свой последний час.
Опустившись на колени, Славка обратил взгляд к небу, спрятанному за серебристыми листьями верб, и прочел по-булгарски и по-ромейски «Отче наш», потом «Верую». Других молитв не знал. Закончил и сразу встал. Искушения потянуть время – не было. Напротив, интересно было: как его встретят там, в раю? Или – в Ирии? Славка и сам не знал, куда попадет, когда ему перережут горло. Он ведь не только христианин, но и варяг.
– Я помолился, – сказал Славка, бесстрашно глядя в узкие глаза печенега. – Теперь убивай.
Но вождь копченых опять его удивил:
– Ты – истинно верующий? – спросил он по-ромейски.
Славка промолчал. А чего болтать – все равно убьют. Но тут наконец рискнул подать голос один из пленивших Славку моравов.
– Ты не можешь его убить, – сказал он. – Это наш пленник, а не твой.
Печенег перевел взгляд со Славки на морава. Долго смотрел. Морав под этим взглядом сник, но все же пробормотал еще раз:
– Мы его в полон взяли. Наш он по Закону.
– И в полон ты его тоже по Закону  взял? – насмешливо спросил странный вожак степняков.
– Он – нашей веры, – глядя в землю, проговорил морав. – Нехорошо христианину убивать христианина.
– Да ну? – усмехнулся печенег. – А я не знал. Но если тебя это смущает, пусть его убьет вот хотя бы Упайчи, – вождь кивнул на краснорожего степняка, который хотел огреть Славку плетью.
– А можно я его не сразу убью, мой господин? – попросил Улайчи.
– Нельзя, – отрезал вождь. – А теперь, друг мой, – сказал он мораву, – назови еще одну причину, по которой я не должен убивать этого юного храбреца? Он-то меня прикончил бы не задумываясь.
К удивлению Славки, последнюю фразу он произнес по-ромейски.
– Тебя прикончат и без меня! – дерзко заявил Славка. – Тебя выследят и зарежут, как овцу! Тебя и всех твоих воев!
Вожак печенегов на Славку даже не взглянул. Он смотрел на морава.
– Есть и другая причина, – тоже по-ромейски буркнул морав. – Его отец очень богат. Заплатит большой выкуп.
– Насколько большой? – поинтересовался вождь степняков.
– Сто гривен серебра, – ответил морав и покосился на остальных печенегов.
Те слушали с интересом, но, похоже, ничего не понимали.
– А может, и больше сотни, – сказал морав.
– Больше, – уверенно произнес хан. – У этого отрока одна бронь стоит не меньше тридцати гривен. И все же его придется убить. – И приказал по-печенежски: – Улайчи, прикончи его!
Названный неторопливо вытянул саблю. Крутанул вокруг кисти, красуясь.
– На колени, рус! – велел он. – Хан милостив. Ты умрешь быстро. Я разрублю твою башку и накормлю богов твоим мозгом.
– Бронь не попорти, – предупредил кто-то.
Улайчи только хмыкнул и повторил:
– На колени!
Славка покорно опустился. Правда, не на колени, а на корточки. Со спутанными ногами это удобнее.
Моравы мрачно смотрели на него. Видно, уже раскаивались, что приволокли пленника сюда. Интересно, как бы они брали за него выкуп? Пришли бы к отцу, сказали: мы тут твоего сына схитили. Сколько дашь за его свободу?
Тут бы им и конец.
Мысли текли будто отдельно. Ум же Славки точно отмечал каждое движение палача… А в смерть все равно не верилось.
Пока жив – не сдавайся! Так учили Славку сызмала. Пока жив…
Улайчи взмахнул клинком. Ударил, красуясь. Не очень сильно, зато очень умело. Как раз так, чтобы просечь черепную кость…
…Славка собирался с честью принять смерть… Но тело его как бы само, бессознательно, по одной лишь воинской привычке уходить от удара, опрокинулось на спину. Ноги выбросились вверх, навстречу сабле…
Клинок у копченого и впрямь оказался замечательный, и следил за ним степняк хорошо, потому славно отточенное лезвие рассекло путы на ногах Славки, как коса – соломину.
Не встретив ожидаемого сопротивления черепной кости, сабля едва не воткнулась в землю.
Ее хозяин тоже удивился…
Но еще больше он удивился, когда Славка изо всех сил ударил его ногами в бок.
Копченый отлетел… прямо на своего вожака, едва не сбив того с ног.
А Славка вскочил на ноги (удача снова была с ним, раз копченые позабыли связать ему руки) и одним прыжком оказался на спине вожакова жеребца, который, как и следует хорошо вышколенному коню, стоял рядом с хозяином.
Когда на спине жеребца оказался чужой, тот, опять-таки как подобает хорошо обученному коню, тут же извернулся, по-змеиному выгнул шею и нацелился хватануть Славку за ногу.
Славка саданул его между ушей, выдернул из притороченного к седлу колчана стрелу и безжалостно воткнул ее в круп жеребца.
Жеребец вскрикнул от боли и рванулся с места. Миг – и он вылетел из рощи и галопом понесся вверх по пологому склону прочь от реки.
Ошарашенные печенеги опомнились быстро. И стремглав бросились за беглецом. Однако Славке все же удалось выиграть шагов двести. Вдогонку ему летели стрелы, но почти все они пели намного выше приникшего к гриве Славки. Никто из стрелков не хотел подбить коня своего вождя.
Жеребец взлетел на кручу. Впереди лежала степь, за ней – полоски возделанной земли, а дальше, примерно в тридцати-сорока стрелищах, – темнел крохотный зубчатый кубик-городище.
Славка оглянулся – и сердце его возликовало. Печенеги отставали. Конь вождя был лучшим в разбойной ватажке копченых. И сейчас он не скакал – летел над густой, по пояс человеку, зеленой травой. Жеребец был так же хорош, как Славкин «хузарин». А может, и лучше. Печенежские стрелы больше не долетали до Славки.
Славка сдернул с шеи петлю с обрезком веревки, сунул в седельную сумку. Пригодится. Снова глянул назад: погоня еще больше отстала. Конь, которого Славка больше не понукал, сбавил ход: пошел коротким скоком.
Славка не препятствовал. Он был занят исследованием захваченного имущества. Первое – небольшой круглый щит. Таким не примешь прямой удар, но скользящий отвести можно. Второе – полный колчан боевых стрел. Всяких: легких тростниковых с шиловидным наконечником, крепких широкожальных срезов, но больше всего было обычных, бронебойных, с круглыми и гранеными, смазанными воском наконечниками, с тщательно отполированными древками и еще более тщательно вклеенными под малым углом, чтобы закручивать стрелу в полете, белыми и черными перьями.
Такая стрела, посланная сильной и умелой рукой, за двести шагов пробивает не слишком крепкую бронь.
Третьим трофеем был лук. Это был главный трофей. Круто изогнутые «рога» стягивала крепкая, в палец, тетива из скрученных льняных нитей. Древесную основу усиливали изнутри роговые пластинки, а снаружи, в изгибах «рогов» и на «спинке» лука, наверняка были наклеены пучки тонких прозрачных волокон – расплющенных и расчесанных сухожилий. Но увидеть их Славка не мог, потому что сверху лук был весь, кроме рукояти, оклеен тонким красным шелком, разрисованным белыми и синими узорами. Чудесная вещь. Славке тут же захотелось попробовать ее в деле. А почему – нет?
Славка чуть потянул узду и конь послушно перешел на шаг. Рысью в такой густой траве – никак.
Славка для пробы натянул тетиву. Его собственный лук, доставшийся ворогам, был малость потуже. Но у этого плечи длиннее и изгиб покруче, так что шагов на четыреста-пятьсот стрелу метнуть можно. Другое дело, что, стреляя по такой крутой дуге, в цель даже Йонах не попал бы. Опасный перестрел – вдвое короче. Славка глянул назад: погоня приблизилась, но была еще достаточно далеко. Славка пошарил в седельных сумах, нашел кус вяленой конины, каменной крепости лепешку и фляжку разбавленного вина. Откусил, отхлебнул – и почувствовал себя почти счастливым.
Пострелять Славке не удалось. Со стороны реки раздался звук рога, и гнавшиеся за Славкой (а их было десятка два) развернули коней.
Славка подавил искушение пуститься вдогонку.
Спрятав лук, он повернул коня и шагом двинулся к городищу. Ему будет о чем рассказать в Киеве.

Глава восьмая
Ближний совет великого князя Ярополка Киевского

Киев. 
Лето 975 года от Рождества Христова 

– Если ты хочешь сказать, боярин, что мой брат врет, так и говори, – негромко произнес воевода Артём.
Он стоял по левую руку от князя. По правую сидел воевода Свенельд. В совете он – выше всех, кроме Ярополка. У Свенельда – свои земли, мечом завоеванные. Своя сильная дружина. Иной раз и не поймешь, кто кому служит: Свенельд – великому князю или Ярополк – Свенельду.
Но Свенельд – честен. После гибели Святослава он мог бы и сам посягнуть на киевский стол. Силы, славы и опыта хватило бы. А у Ярополка – ни воинской славы, ни казны большой. Правда, за Ярополком была Гора. Боярство киевское. Тот же Блуд, на которого сейчас насел Артём. Зато у Свенельда – сорок лет воинской жизни. У Свенельда – опытные гридни, ходившие на Хузарию и Булгарию, дравшиеся с самим кесарем ромейским Цимисхием. И вся добыча, взятая войском Святослава в его славных походах. Свенельд немолод, но у него есть сын Лют, славный воевода, единственный, кто уцелел из ближников великого князя Святослава, если не считать воеводы Серегея. Значит, есть кому принять власть, если старость возьмет свое.
Но честен Свенельд. Сдержал клятву, данную отцу Ярополка Святославу. Отдал княжью долю. Более того, сам сел рядом с молодым киевским князем, оставив земли свои сыну Люту. И помог Ярополку удержать вотчину. Опытен Свенельд. Вот и сейчас не торопится сказать свое слово. Смотрит князь-воевода на двух братьев, Артёма и Богуслава, – и дивится тому, как они непохожи. Младший – высоченный, плечистый, белобрысый, лицом – чистый кривич, а нравом – пылкий, истый южанин. Старший же невысок, темноволос, внешне спокоен. И голос у него ровный. Ни намека на гнев или угрозу.
– Если ты хочешь сказать, боярин, что мой брат врет, так и говори.
– Нет-нет, воевода! – поспешно произнес боярин Блуд и даже рукой махнул: мол, ничего подобного и быть не может.
Свенельд чуть заметно усмехнулся – уголком рта. Блуд – недруг. Однако умен и хитер. В делах ловок. За то и ценим был Ольгой и Святославом. А ныне – Ярополком.
Хотелось бы Свенельду, чтоб сказал сейчас Блуд: врет гридень Богуслав. Скажи он так – и любой из братьев вправе потребовать божьего суда. Причем, если суда потребует младший, у Блуда еще есть надежда выставить более сильного поединщика из гридней, а если старший? Ярополк знал нескольких воев, способных выйти на поединок с воеводой Артёмом. Но ни один из них не станет драться за Блуда. А из прочих никто не рискнет.
Нет, не скажет Блуд, что врет гридень Богуслав. Лучше от своих людей откажется.
– Я не спорю, княже! – Губы моравского боярина растянула сладкая улыбка. – Может, и переведывался кто из соплеменников моих с копчеными, так то закон не возбраняет. Вот и отец твой тоже с печенегами дела имеет. И не только он. Верно я говорю? – Блуд обернулся к князь-воеводе Свенельду. Будто бы за поддержкой. А на самом деле – с намеком. Есть и у Свенельда связи с печенегами. Причем не только с замиренными, такими как Цапон, но и с дикими. И Блуд об этом знает.
Свенельду плевать на то, что пронюхал Блуд. Он глядит на сыновей воеводы Серегея… И взгляд этот – недобрый. Завидует князь-воевода. У него ведь три сына было. Старшего еще в отрочестве медведь на охоте заломал. Младшего ромеи убили. Только Лют один и остался.
Должно быть, почуял боярин Блуд недобрую эту зависть и решил, что не расположен князь-воевода к братьям Серегеевичам.
Может, и так. Но все равно Блуд ошибся. Не на его стороне Свенельд. Впрочем, он и не на стороне братьев. Князь-воевода – исключительно на своей собственной стороне. И на стороне великого князя, конечно, если это не во вред самому Свенельду.
Ошибся Блуд, однако на сей раз Свенельд его поддержал:
– Верно. – Но тут же уточнил: – Однако не с теми копчеными, кто к нам немирен.
– Вот и я говорю! – обрадовался Блуд. – Разве ты, гридень, видел, что те печенеги худое княжьим людям делали или убили кого?
– Они хотели убить меня! – воскликнул Славка.
– Откуда знаешь? Хотели бы – убили. Сам помысли, великий князь: можно ли поверить, что две сотни степняков не смогли убить одного гридня, вдобавок связанного, когда того же гридня, притом свободного и оружного, двое обратали?
– Врасплох меня взяли! – возмутился Славка.
Блуд развел руками, а Ярополк неодобрительно поджал губы. Это не только Славке, но и ему хула: такие, выходит, у великого князя гридни, что их можно взять врасплох.
Славка прикусил язык: понял, что он на волосок от того, чтоб лишиться золотого пояса.
Вновь подал голос Свенельд.
– Допустим, ты прав, боярин моравский, – произнес князь-воевода. – И печенеги то были мирные, и людишки твои гридню этому худого не желали. Но гридень Богуслав – княжий дружинник. Посягнуть на него, отнять у него клинок и свободу – это преступление против нашего князя.
– Да шутковали они! – воскликнул Блуд. – Баловались!
– Допустим, – кивнул Свенельд. – А теперь пошутили – будет. А теперь верни-ка, боярин, оружие княжьему дружиннику. И немедля.
– Да как же я его верну, если я понятия не имею, где мои люди!
– Твои  люди, – с нажимом произнес Свенельд. – Тебе за них ответ держать.
– Да он сам виноват! – с привзвизгом воскликнул Блуд. – Хорош дружинник, у которого меч отобрать можно! – Но заметив неодобрительный взгляд Ярополка, спохватился: – Вернут они его зброю, княже, не сомневайся. Как у меня на подворье появятся, я с них немедленно спрошу! И накажу примерно, чтоб не баловали. У меня все по закону. Отняли имущество у княжьего человека – должны вернуть. Или возместить. Так ведь по Правде?
– Ты не понял, боярин, – холодно произнес Артём. – Князь-воевода тебе что сказал? Меч дружинника принадлежит князю. Не у брата моего оружие отняли – у великого князя киевского. Может, тебе напомнить, что по Правде положено за хищение зброи у князя? Напомнить?
– Твои люди – твой ответ, – сказал Свенельд. – Виру тебе князь сам назначит (Ярополк кивнул). Людей твоих, как вернутся, немедля к князю. Может, он их и помилует – не станет руки рубить. Хотя по Правде можно бы им и головы с плеч. Напасть на дружинника, который нес княжий дозор, – за такое жизнью платят. И о печенегах тех, с которыми якшались, тоже следует спросить. Крепко спросить.
– Да-да! – быстро подхватил Ярополк. – Я так же думаю. Приведи мне этих злодеев, Блуд, да не медли!
Боярин склонился почтительно, но всем, кроме Ярополка, уже было понятно: если кто и доставит этих моравов в терем княжеский, то уж точно не Блуд.
– Врать князю, конечно, негоже, а все-таки хорошо, что я сказал, будто ты по моему приказу в степи был, – заметил Артём, когда братья покинули княжий терем. – А с копчеными этими нам надлежит разобраться. Не может такого быть, чтоб целая ватажка степняков на наших землях так вот запросто потерялась. Ладно, поехали домой. Послушаем, что батя скажет. Да и перекусим заодно. Ты небось голодный, братик?
– Турицу съел бы, – пылко ответил Славка.
До Киева он добрался пополудни – и сразу в Детинец.
– Как дома? – спросил Славка.
– Гости у нас.
– Кто?
– Сам увидишь, – Артём улыбнулся. – Ты удивишься.

Глава девятая
Удивительные трофеи Богуслава

Киев. 
Лето 975 года от Рождества Христова. 
Гора. Дом боярина Серегея 

Гости, что пожаловали в дом воеводы Серегея, и верно оказались удивительные. Вернее, один из них, потому что прочие были, считай, свои. Йонах Машегович даже и не гость, а родич. Муж Славкиной сестренки. Рядом с ним – вышгородский боярин Зван. Этот раньше у воеводы Серегея сотником был, пока не женился на дочке одного боярина. Боярин, однако, Звана едва до смерти псами не затравил… За что Нонах, лучший друг Звана, его и прикончил. Но Зван – тоже почти что родня. Считай, в одной могиле со Славкой и Йонахом полежали, когда их деревляне своим идолам хотели принести. Однако Перун Молниерукий с Истинным Богом Христом оказались посильнее деревлянских богов, и с тех пор у Славки, Йонаха и Звана – общая удача. Так старый Рёрех сказал. Жалко только, что матушка Сладислава Йонаха не очень любит. Йонах, он – неправильной веры и креститься не хочет.
Однако у неправильного верой Йонаха родились двое сыновей и оба живы. А у правильного верой Звана – вторая дочка.
Словом, Зван и Йонах – свои, а вот тот, кто приехал с ними…
Тут уж Славка удивился так удивился. Потому что третьим был печенег. Самый настоящий «копченый». Причем, судя по родовой вышивке, не из тех, с которыми в Киеве дела имели, а из самых ненавистных, из орды большого хана Курэя, того, что князя Святослава погубил. И, что вдвойне удивительно, привел его в дом воеводы хузарин Йонах.
Правда, голодный Славка тут же отметил, что на столе не было ни еды, ни напитков. В доме воеводы копченому не подали ничего. Это значило, что у печенега нет прав гостя и друга. По делу приехал степняк. И по делу серьезному.
– …И сделали из его черепа чашу, – завершил свой рассказ печенег. – Украсили белую кость златом, аки венцом, а в том венце – каменья дорогие и особые. И пьют из той чаши только сам Курэй и ближние родичи его. Дабы унаследовала кровь Курэя славу великого воина, победившего многие племена и стяжавшего несметную добычу.
Разговор шел по-печенежски. Все здесь, кто хуже, кто лучше, понимали степной язык.
– А скажи мне, хан, сколько серебра надобно, чтоб выкупить сию чашу у Курэя? – спросил воевода Серегей.
– Много, – с важностью изрек печенег. – Да и то, лишь если я буду просить за тебя. Другого Курэй даже слушать не станет. А я – родич ему. Но даже мне уговорить его будет нелегко. Ни у кого в Великой Степи нет подобного сокровища.
– Уговори его, – сказал воевода. – Я не поскуплюсь, и ты тоже в обиде не останешься.
– Дай мне три гривны – и я буду говорить с большим ханом, – заявил печенег.
– Я дам тебе пять гривен, – ответил воевода. – Но лишь когда чаша будет у меня. И это только твоя доля, – уточнил отец Славки. – Выкуп большому хану – отдельно.
– Я рисковал, когда ехал к тебе, – недовольно произнес печенег. – Дай мне одну гривну сейчас.
– Эй! – подал голос Йонах. – Я поклялся, хан, что тебе не причинят вреда. Хочешь сказать: моя клятва – ничто?
На счету Йонаха было больше мертвых копченых, чем вшей на жадном печенеге. Поэтому негромкая фраза хузарина подействовала на печенега не хуже, чем касание острого железа.
Степняк вздрогнул, напрягся… Но он был не глуп: сообразил, что клятва Йонаха защищает его и от самого Йонаха. Печенег расслабился и снова раздулся от важности.
А зря.
– Когда мы с тобой снова окажемся в Диком Поле, моя клятва будет исполнена… – произнес Йонах.
Продолжать он не стал. Печенег и без слов сообразил, что подразумевал хузарин.
«И тогда ты ответишь за свои слова».
– Я верю тебе! – поспешно заявил степняк. – Не нужно денег!
– Ты добудешь мне чашу? – строго спросил воевода.
– Да!
– Хорошо.
– Держи, хан! – Воевода бросил на стол тонкую серебряную бляху с вычерненным соколом. Этот знак в Киеве был известен всем: такой же сокол, только синий на белом поле, украшал знамя воеводы. – Покажешь его – тебя приведут ко мне. А сейчас уходи. До лодьи тебя проводят. Кормчий предупрежден.
Униженно кланяясь, копченый попятился к двери. На пороге уже маячили Артёмовы вои. За копченым – глаз да глаз. Еще сопрет чего…
Едва степняк убрался, в трапезной тут же появилась хозяйка с тремя домашними девками.
Девки засуетились, накрывая на стол, а матушка чинно опустилась рядом с мужем. Славка в очередной раз подивился: какая она махонькая – в сравнении с громадиной-отцом.
Славка с Йонахом обнялись, поцеловались по-родственному.
– Как Данка? – спросил Славка.
– Животик рóстит, – с удовольствием сообщил Йонах. – Артём, ты с ханком этим копченым надежных людей отправил?
– Надежных, – успокоил его Артём. – Не забалует волчок степной. Как думаешь, бать, не наврал он про чашу?
– Нет, – качнул головой отец. – О той чаше я уже от других слыхал. А вот в том, что поможет ее выкупить, – сомневаюсь. Однако попытаемся. Не дело это, когда над прахом великого воина такое творят.
Стол между тем уже уставили блюдами со снедью: тушеной, жареной, вареной. Дичь и домашнее мясцо, копчения, соления, рыбка белая и красная, баранья похлебка с требухой и грибная соляночка, пироги сладкие и соленые, квасок и сбитень, пиво и мед. И кувшины с вином: зеленым и красным, булгарским, хузарским, ромейским…
Славка сглотнул слюну, но терпел. Ждал, когда будет можно.
– Возблагодарим Господа! – строго произнесла матушка.
– Отче наш, иже еси… – торжественно начал воевода. Остальные подхватили. Кроме Йонаха. Хузарин поклонялся Богу по-своему. И молился не по-булгарски, а по-иудейски. Все попытки тещи обратить его в истинную веру хузарин вежливо пресекал. Правда, не возбранял жене молиться Христу, чем отчасти примирил набожную Сладиславу со своим иноверством.
– …Аминь! – произнес вместе со всеми Славка, тут же сцапал со стола кусок пирога размером в бронное зерцало и вгрызся.
Некоторое время ели молча. Потом Артём сказал:
– Славка, хорош жрать! Расскажи-ка отцу о своих приключениях.
– Дай малому спокойно покушать! – сердито сказала мать.
– Какой он малой? – возмутился Артём. – Он – гридень! Причем мой  гридень!
– Это он в Детинце – гридень, – отрезала Сладислава. – Ишь, раскомандовался, воевода! 
Славка покосился на отца: тот ухмылялся. Нравился ему решительный нрав матери. По правде говоря, в доме ее боялись куда больше, чем хозяина. Страшней Сладиславы для дворни был, пожалуй, лишь дядька Рёрех. Да и то потому, что – ведун.
Однако Славке и самому не терпелось рассказать о своих подвигах.
Историю его выслушали очень внимательно. Славка опасался, что отец будет ругать за беспечность, но воевода никак не отметил оплошку сына. Только нахмурился. Впрочем, и хвалить за ловкость побега тоже не стал. Зато перестал хмуриться и начал выспрашивать, почему пленившие Славку хузары показались тому странными.
Славка как мог – объяснил. Отец подумал немного, потом велел:
– Лук покажи.
Славка сбегал за трофейным оружием.
– Добрая вещь, – похвалил батя, разглядывая лук. – Пожалуй, подороже твоей потерянной сабельки. – И непохоже на печенежскую работу. Думаю, арабы мастерили. Ну-ка, Йонаш, глянь. Что скажешь?
Хузарин принял лук и глаза его вспыхнули.
– Знатно! – проговорил он восхищенно.
Вскинул взгляд на Славку:
– Продай!
Славка смутился.
Хузарин – родич. Причем – старший. Родич родичу не то что продавать – даже говорить о подобном не должен. Если понравилась брату вещица – надобно намекнуть. Тогда, если уважает Славка Йонаха, – должен одарить. А Йонах, в свой черед, – отдариться при случае. Так по обычаю. Хузарин о том знать должен… Забыл?
Славка растерянно взглянул на отца… Тот еле заметно качнул головой, потом – коснулся пальцем уголка глаза: будь внимателен, воин.
Славка посмотрел на брата-хузарина и понял: это трофейный лук смутил все его мысли. Из-за него Йонах даже о правильном обычае позабыл. Или испугался, что Славка откажет? Лук-то и впрямь дивно хорош. И расставаться с ним Славке немного жаль. Но как можно отказать старшему брату, когда тот – просит?
Пока Славка молчал, Йонах понял его молчание неправильно.
– Проси что хочешь! – воскликнул он. – Кроме жены, всё отдам!
Тут уж Славка опомнился:
– Да что ты такое говоришь, Йонаш! Бери его! Подарок!
Хузарин аж задохнулся. Потом вскочил. Обнял Славку. На глазах – слезы:
– Брат! Не забуду!
Славка совсем смутился. Лук, конечно, хорош, но чтобы так…
Все же хузары – они другие. Не такие, как остальные Славкины родовичи.
Ну и ладно. Зато Славке стало вдруг очень хорошо. Правду говорят: дарить иной раз слаще, чем быть одаренным. Особенно если знаешь, что одаренный в долгу не останется. Отдарит не менее щедро. Так в обычае у всех: и у хузар, и у кривичей, и у нурманов. Разве вот у ромеев – по-другому. Ну так на то они и ромеи, чтобы имущество выше человека ставить.
Славка поймал одобрительный взгляд отца: молодец, сын!
А Йонах между тем все не мог успокоиться. Гладил оклеенную шелком спинку, нюхал, нажимал пальцами, проверяя упругость лежащих под шелком сухожилий… Видно было: хузарину очень хочется попробовать подарок, но он не решается.
– Ну, что скажешь? – повторил воевода. – Арабская работа?
– Нет, – мотнул головой хузарин. – Глянь, воевода, тут на шелке человечки нарисованы: арабы людей не рисуют – им Закон воспрещает. – Я так думаю, что это синдская вещь. И еще знаешь что скажу: луком этим если и владел печенег, то недолго. А до того его хозяином ромей был.
– Почему ты так решил? – поинтересовался воевода.
– А ты его понюхай, батька. Рог – он запах держит. У печенега сам знаешь какой запах. А этот по-другому пахнет.
– Да ну! – усомнился воевода. – По мне так все, кто в Диком Поле месяц погуляют, пахнут одинаково.
– Нет, батя, не скажи! – неожиданно поддержал хузарина Артём. – Я ромея от хузарина по запаху всегда отличу. Хоть днем, хоть ночью.
– Днем я их тоже не спутаю, – проворчал воевода.
– Да ты сам понюхай, батька, – предложил Йонах. – Он же благовонным маслом пахнет. А печенеги свою зброю бараньим жиром натирают.
– Ладно, убедил, – не стал больше спорить воевода. – А после ужина давай-ка мы с тобой наведаемся к тому коню, которого добыл Славка. Да и рассмотрим в подробностях – и коня, и сбрую, и то, что в сумах седельных. Может, еще что интересное узнаем.
Обследование сумок сначала не дало ничего: обычный набор походных мелочей. Однако потом за дело взялся сам воевода – и тут же обнаружилось немало интересного. Например, маленький образ какого-то святого византийской работы, спрятанный в одном потайном кармашке. И ладанка с обугленной косточкой – в другом.
– В первый раз встречаю печенега – тайного христианина! – заметил Артём.
– А мы вот с Йонахом таких уже встречали, – отозвался воевода, продолжая осмотр.
– Где это? – ревниво поинтересовался Артём.
– Когда со Святославом в поход на ромеев ходили, – ответил Йонах. – Нашим копченым они тогда врезали крепко. Да и потом, уже в Булгарии, с ними тоже дрались. Ого! Вот это добрая шутка!
Это хузарин отреагировал на то, что воевода вытащил из разрезанного донышка седельной сумы.
– То-то мне показалось, что сумы – больно тяжелые, – не без сожаления проговорил Славка.
Воевода между тем продолжал доставать из разреза аккуратные золотые кругляши.
Артём схватил вторую суму и тоже вспорол донышко. В нем тоже оказались золотые ромейские номисмы.
– Добрую ты виру взял за свое пленение, гридень, – сказал Йонах, одобрительно похлопав Славку по плечу.
Славка поглядел на отца – и с удивлением обнаружил, что отец не столько рад, сколько озабочен. И старший брат – тоже.
– Значит, так, Артём, – сказал Сергей, – князю ничего не говори. С ним я сам потолкую. Завтра возьми три большие сотни и наведайся туда, где Славка все это раздобыл. Ты должен их выследить и взять. Непременно.
– Постараюсь, батя, – произнес Артём не очень уверенно. Оно и понятно: прошло уже больше суток.
– Уж постарайся, сынок, – хмуро произнес Сергей.
Где появляется ромейское золото, там всегда замышляется какая-нибудь гадость. И чем больше золота, тем большая гадость.
Кому же она готовится на сей раз? Ярополку? Свенельду? Или – ему самому?
Сергей не знал. Но, как бы там ни было, главная мишень ромеев – быстро крепнущее Киевское княжество.
Почему посланцем выбран ромей печенежской крови? Самим-то печенегам плевать, кто привозит золото. Значит ли это, что деньги предназначены не копченым? А кому? Врагов у руси много.
Ладно, поглядим. Завтра Сергей поговорит с Ярополком. Свенельда тоже нужно предупредить. Эх, взять бы Блуда за гузно! Наверняка, сволочь, что-то знает! А еще надо через своих людей в Константинополе справки навести. Кто из печенежских ромеев сейчас в доверии у императора Иоанна? И кто из таких нынче в отъезде?
Золото многое может, а ромеи не только покупают, но и сами продаются. Хорошая тема: подкупать ромеев на ромейские же деньги. Одно плохо – дело это не быстрое. Если до осени люди Сергея в империи ничего не узнают, все может затянуться до весны.
А Славка – молодец! Везучий, чертенок! Правду говорят в этом мире: удача выше силы и больше богатства. За этот день парень добыл больше, чем палатийский этериот зарабатывает за несколько лет. В этих сумках – цена двух отличных морских кораблей. Однако кораблей у Сергея и так довольно.
Вложим-ка мы их в пряности. В Европе они сейчас быстро растут в цене, а дорожка уже накатана. Все и всё, что нужно, смазано и крутится. И процент потерь вполне удовлетворительный. Даже лучше, чем шелковая торговля. Что говорить: дела идут отменно. У Сергея теперь торговые дома, считай, по половине мира разбросаны, а сколько у них богатств, ни он, ни Слада в точности не знают. Много. Очень много. Многотысячное войско можно нанять. Или купить корону небольшой страны. Однако есть вещи, которые не купишь. Например – Родину.

Глава десятая
Трудная доля великого князя

Киев. Лето 975 года от Рождества Христова. 
Малая палата советов великого князя киевского 

Сергей приехал к князю следующим утром. Нашел Ярополка на кремлевском подворье и за работой: великий князь с утра пораньше, пока не жарко, вершил суд: двое киевских бояр полаялись из-за свары холопов. Шум на судилище стоял изрядный: видаков с обеих сторон набралось больше сотни. Князь явно томился: этот галдеж ему изрядно надоел.
Рядом с Ярополком, но пониже, сидел князь-воевода Свенельд, грузный, важный. Крутил седой ус, морщился. Заметно было: тянет его вмешаться, но не хочет подрывать авторитет князя.
Появление Сергея Ярополк встретил едва ли не с радостью. Вскочил со своего высокого места, по-мальчишески прытко сбежал с помоста, однако тут же опомнился, остановился и ждал, покуда воевода спешится и сам подойдет к нему. Толпа сутяжников почтительно разошлась, пропуская боярина.
– Важное дело, княже, – после обмена приветствиями произнес Сергей. – Надо обсудить.
– Свенельд, будь вместо меня, – быстро сказал Ярополк и устремился к терему так проворно, словно опасался, что князь-воевода откажется.
– Как здоровье, боярин? – вежливо поинтересовался великий князь, когда они вошли в думную палату.
– Неплохо, княже, спаси Бог, – ответил Сергей. – А дело у меня к тебе вот какое…
И без спешки поведал историю Славки, уже частично известную князю. А также – собственные выводы.
– Значит, ты полагаешь: это ромеи, обряженные печенегами, – произнес Ярополк. – Что-то мне в такое не верится…
– Не ромеи, обряженные печенегами, а ромейские печенеги, – уточнил Сергей. – Неглупо, между прочим. У печенегов, хоть и осевших в Византии, в степи остались родичи. Да и саму степь они знают неплохо. На твоих землях печенегов не жалуют, но кое-кто из тех, кому вера Христова особенно ненавистна, скорее уж с печенегом договорится, чем с ромеем. А если есть у лазутчиков помощник в Киеве, тот же Блуд, к примеру, то не так уж сложно превратить печенегов, скажем, в торков или, допустим, гузов. Сменить одежку, собрать караван из дюжины возков – и вот тебе уже не печенежский отряд, а мирные торговые гости.
– Может быть, – не стал спорить Ярополк. – Но зачем это Блуду или кому-то еще?
– Это как раз вопрос несложный, – ответил Сергей. – Деньги. А вот второй вопрос – что надо лазутчикам, это уже действительно вопрос! 
– И что же им надо?
– Этого я пока не знаю, – задумчиво произнес Сергей. – Может, Артём что-нибудь выяснит. Может, кто-нибудь из наших подкинет что-нибудь интересное: такое количество воинов спрятать не так уж просто.
– Не согласен, – возразил князь. – Это в наших рощах особо не спрячешься, а в тех же деревлянских лесах можно хоть тысячу спрятать – не скоро найдутся.
– До деревлянских чащ еще дойти надо, – резонно заметил Сергей. – Этакая стая печенегов – не мышка полевая. Допустим, удастся им просочиться подальше от порубежья и разграбить какой-нибудь городок…
– Вот-вот, – согласился князь. – Чем дальше от Дикого Поля, тем народ беспечнее. Да и побогаче. Большую добычу взять можно.
– Взять-то можно, а дальше что?
– Дальше – ясно. Обратно в степь… – Тут князь приумолк, задумался и покачал головой: – Нет, вряд ли. Не пройти им с добычей через наши кордоны.
– Да и без добычи тоже не пройти, – сказал Сергей. – Как только они себя покажут – тут им и конец. Заполюют, как волков на выгоне. Однако, княже, хочу тебе напомнить: это не обычные степняки. Потому цели их – цели не обычных степняков, а злокозненных ромеев. Значит, дело не в добыче, а в чем-то еще. Позволь мне, княже, боярина твоего Блуда, лису моравскую, попытать. Его люди там были. Он должен что-то знать.
– Нет! – отрезал Ярополк. – Блуда не трогай. Не позволю я без верных доказательств боярина своего крепко  спрашивать. А так он уже сказал, что ничего не ведает. А людей его, тех, что твоего Славку взяли, я тебе головой отдаю. Делай с ними что хочешь.
– Их еще найти предстоит, – заметил Сергей.
– Вот и найди! – распорядился Ярополк. Разговор ему уже наскучил. – И печенегов тех ромейских тоже поищи. Хотя сдается мне: ушли они обратно в Дикое Поле. Уже и след простыл.
– Добро, княже, – Сергей поднялся, намереваясь уходить, но Ярополк его остановил. Сказал другим голосом, мягким, почти ласковым:
– Погоди, боярин. Я рад, что ты – в добром здравии. Хочу, чтобы послужил ты мне так хорошо, как отцу моему. Хочешь – посажу тебя ошую? Выше всех, кроме Свенельда? Хочешь?
– Благодарю за честь, княже, – Сергей наклонил голову. – Пусть тебе сыновья мои служат. Но меня хвалишь не по заслугам. Если бы я действительно хорошо служил князю Святославу он был бы жив.
– Нет, – покачал головой Ярополк. – Чему быть, того не миновать. А то, что ты жив, а батюшка мой – нет, так на то воля Божья. Думаю, Господь спас тебя, потому что ты – истинной веры, а батюшка мой – язычник, света не принявший. – Ярополк вздохнул. – За сыновей тебе – спасибо! Младший растет славным воином, а старший твой – самый верный мой воевода. Хороши у тебя сыновья, боярин, – продолжал Ярополк, – только мудрости твоей, особенной, у них нет.
Сергей удивленно посмотрел на Ярополка. Надо же – почувствовал. Нет, пусть сын Святослава и молод еще, но уже истинный правитель. Умеет не видеть, а ведать. 
А князь между тем говорил:
– Трудно мне, боярин. Не знаю, кого слушать. Есть у меня Свенельд. Но он стар уже. Вдобавок не Христу, а Перуну кланяется и о своей выгоде не забывает.
– Не обижай Свенельда, – вступился Сергей. – Твой отец ему всю добычу булгарскую и ромейскую доверил. И он отдал тебе все честь по чести. Разве нет?
– Потому и сидит Свенельд от меня одесную и правит сейчас суд моим именем, – сказал Ярополк. – Но и ты мне послужи, воевода! Не велю – прошу. Послужи! Трудно мне.
– Пусть будет так, княже, – не слишком охотно согласился Сергей. – Только воин из меня теперь не дюже сильный.
– Мне не меч твой нужен, а ум, – князь повеселел. – Мечей у меня хватит. Именем моим бери что нужно.
Людей и припас – сколько потребуется. Без отчета. Я тебе верю!
«Как трогательно, – подумал Сергей. – Это ведь еще вопрос: кто из нас богаче».
Впрочем, помочь – надо. Чутьем улавливал Сергей: близко ходит беда. Заваривается что-то нехорошее… Сергей и без «благословения» Ярополка послужил бы Киеву. Здесь все-таки его дом, его новая родина… Однако, заручившись абсолютной поддержкой князя, защищать родную землю намного проще.
А что не отдал ему Ярополк Блуда, так это правильно. Нет у Сергея доказательств вины боярина. А как только будут – тут Блуду и конец.
Ничего худого не сделал Сергею моравский боярин, а все равно воевода его не любил. Инстинктивно. Да и имечко такое зря не дадут. Что бы оно там ни значило по-моравски, а по-русски звучит совсем недвусмысленно.
Однако Блуд – это потом. Сейчас надо разобраться с этими ромеями-печенегами. Интересно, как дела у Артёма?

* * *

– Они ушли, – с огорчением сказал Славка.
– А ты чего ждал? – удивился Артём. – Они ушли сразу, как только стало ясно, что ты сбежал. Следующий вопрос – куда они ушли?
За разговором оба выехали к воде. Река обмелела. Пахло гнилью. Вдоль берега невысокой стеной рос камыш, и по нему было очень хорошо видно, где печенеги вошли в воду. И где они вышли на противоположном берегу, тоже было видно. Уже не по камышу, а по осыпавшейся круче.
– Переправляемся, – скомандовал Артём.
Растянувшись цепью, дружинники входили в воду.
Переправа сложности не представляла. Речка мелкая, дно песчаное, течение слабое. Многие гридни даже не покинули седел. Только затянули потуже мешки, в которых хранилась бронь и та зброя и припасы, которые не любят воды.
На том берегу, правда, пришлось спешиться. На крутом склоне лошадкам было трудновато.
Славка переправился одним из первых, вытянул наверх своего хузарского конька. (Когда Славку пленили, он, умница, сам домой прибежал). Потом – заводного. Заводным у Славки был трофейный жеребец ромейского печенега. Он был лучше «хузарина», но Славке еще предстояло выездить его под себя, а это дело – небыстрое.
Впереди лежала степь. Ковыльное море с волнами холмов и редкими островками деревьев. Но это было еще не Дикое Поле, а своя земля. Знаком этого торчала впереди деревянной раскорякой сторожевая вышка.
След, оставленный уходящими печенегами, был виден всякому. Трава, побитая сотнями копыт, за несколько дней не подымется.
Артём кликнул одного из сотников. Велел отправить гонцов к вышке. Оттуда должны были видеть, куда ушли копченые.
Сотни переправились. Отжимать одежду никто не стал, только вылили воду из сапог.
Два гонца галопом полетели к вышке и сразу потерялись в высоком ковыле.
Артём уже собрался скомандовать: вперед, но тут вмешался Йонах:
– Погоди, братишка!
Артём поглядел на хузарина с удивлением. Всю дорогу до этого места хузарин не проявлял ровно никакого интереса к цели их похода. Он только и делал, что баловался со своим новым луком. Набил дюжины три зайцев, снимая не менее чем за сотню шагов, едва не подстрелил сокола, ловко схитившего одного из зайцев. Славка едва успел хузарина удержать: сокол, чей образ украшал стяг воеводы Серегея, был добрым знаком. Убить его – дурная примета.
Йонах, впрочем, не огорчился и сбил беркута, нацелившегося уполевать цаплю. Цаплю хузарин тоже сбил. Ее они съели вчера вечером. Оказалась жестковата.
– Погоди, братишка!
Артём удивился, но с командой повременил.
– Надо проверить, не ушли ли они по реке, – сказал Йонах.
Артём подумал немного – и согласно кивнул:
– Возьми Варяжку с сотней…
– Не надо, – мотнул головой Йонах. – Тебе нужнее. Мало ли – разделятся копченые. Дай мне Славку – и довольно. Он по тому берегу пойдет, я – по этому. Тех, что пошли рекой, много быть не должно. Управимся, – Йонах ласково коснулся дареного лука. – А если нет, так Славка за подмогой сбегает.
Артём подумал немного – и согласился.
– Ты – по этому берегу, я – по тому, – сказал Йонах Славке и решительно направил лошадь обратно в речку. Его боевой конь, опередив ехавшего на заводной Йонаха, первым плюхнулся в воду. Он, если не под седлом, обучен был, как охотничий пес, бежать впереди хозяина.
– Варяжко, – окликнул Артём своего лучшего сотника. И приказал: – Дай-ка Славке свой рог.
– Держи! – Варяжко бросил Славке длинный сигнальный рог. Такой за два поприща слышно. – Когда возвращать будешь – не забудь вина в него налить!
Варяжко был четвертым и самым младшим сыном Ольбарда, князя Беловодского, но вот уже семь лет жил в Киеве. Сначала – со старшим братом Трувором, потом – один. Когда Трувор уехал из Киева домой и забрал с собой своих родичей, Варяжко решил остаться. Привык он – в Киеве. Трувор указывать ему не стал. Сказал: поступай как знаешь. Так что из рода Варяжко не вышел. Однако оказался вроде как – сам по себе. Но – не один. Варягов в Киеве было немало. А славному воину место всегда найдется. Присягнул Варяжко князю, и Артём тут же взял беловодского княжича в свою лучшую тысячу. Сначала – десятником, потом – сотником. Ярополк – одобрил. Варяжко был ему по нраву. Это он одарил княжича прозвищем Варяжко. Родовое имя Варяжки было – Вольг.
– Пива! – пообещал Славка, подхватывая рог. – По края! Хочу поглядеть, как ты потом будешь на лошадь карабкаться.
В сигнальный рог входил полный кувшин, и пить его надо было сразу, потому что узкий конец приходилось зажимать ладонью.
– Я его в седле выпью, – ухмыльнулся Варяжко.
– Вперед! – скомандовал Артём, и сотни двинулись по утоптанному следу.
Йонах тем временем пересек реку и теперь, сидя боком в седле, выливал воду из сапог. Они у него были хузарские: широкие и мягкие, без ремешка поверху.
Почувствовав взгляд Славки, Йонах махнул рукой: езжай, мол, не жди. Я не отстану.
Славка несколько мгновений раздумывал, в каком направлении двинуться, потом сообразил, что речушка эта через полпоприща впадает в Рось, и в устье ее поставлен сторожевой городок, так что в ту сторону ворог наверняка не пойдет.
А вот если вверх по течению, то ближайший городок не менее чем в трех поприщах. Славка потянул повод трофейного жеребца, а когда кони поравнялись, ловко перемахнул из седла в седло. Надо приучать красавца к новому хозяину.
Жаркое солнце летнего месяца травня уже успело высушить Славкину полотняную рубаху, но толстый войлочный подшлемник основательно пропитался водой и приятно охлаждал голову. Славка порадовался, что нынешний его путь – вдоль речки. День обещал быть жарким.

Глава одиннадцатая
Упущенная нить

Киев. Лето 975 года от Рождества Христова. 
Дикое Поле 

– Не хочешь ты простой смерти, человек, – с сожалением произнес по-печенежски Варяжко и отпустил сальную косицу. Голова степняка глухо стукнулась оземь. – Или, может, я плохо говорю по-вашему и ты не понимаешь?
Это была шутка. Варяжко говорил по-печенежски очень хорошо. Не хуже воеводы Артёма. Младшая жена Варяжки – дочь хана печенегов Цапон Кутэя, погибшего при взятии Семендера, и сестра хана Илдэя, ныне – союзника Ярополкова. Киевский князь выделил печенегу несколько городков и земли в кормление. Правда, сначала печенегам крепко всыпали. А жену Варяжке сосватал два года назад Артём, который и вел с копчеными переговоры о мире. И это был не только политический ход, но и подарок доброму гридню. Печенежка была настоящая красавица…
…Ничего общего с плоской коричневой физиономией копченого, который сейчас скрежетал зубами от боли и ненависти, глядя на синеусого варяга.
Впрочем, родственные отношения с Цапон не могли помешать варягу вырезать печень печенегу из племени Воротолмат. Но убивать пленника пока нельзя. Сначала надо кое-что выяснить.
– Молчит? – спросил неслышно подошедший к сотнику Артём. – Другие тоже молчат. Или не знают ничего. Жаль, если мы побили всех, кто был осведомленнее.
Варяжко глянул на мертвецов-копченых, сваленных в кучу шагах в пятидесяти. На трупах уже орали и дрались падальщики.
– Их было слишком много, чтобы разбираться, – сказал он.
И был прав. Копченых оказалось почти четыре сотни. Больше, чем варягов. К той стае, которую преследовали гридни, присоединилась еще одна, не уступавшая первой в численности. Удача, что удалось застать их врасплох. Удача, что в темноте, с испугу печенеги не смогли верно оценить число русов и больше думали о бегстве, чем о драке. Сражались только самые храбрые и те, кто просто не успел прыгнуть в седло.
Русы знали, как им повезло. И гордились своим везением, потому что удача достается храбрым и правым, потому что храбрым и правым благоволят боги. Или Бог.
И только Артём, которого вся его дружина считала самым удачливым, не радовался вместе со всеми.
Не наказать печенегов ему поручил отец, а узнать, какую пакость готовят русам ромеи. А вот тут удача от молодого воеводы решительно отвернулась.
То есть кое-что он, конечно, выяснил. Например, то, что все пленники были простыми воинами из рода Воротолмат. И посягнули они на киевские земли не ради обычного лихого наезда, а потому что их хана об этом попросили.
Вкратце история была такова. К хану младшей ветви племени Воротолмат приехал старший родич. А с ним – какой-то важный печенег издалека. Спустя некоторое время хан поднял своих воинов и повел их в набег. Но не совсем обычный. Обыкновенно степная орда невеликой численности налетала разом, хватала все, что подворачивалось, и всех, кто не спрятался, и стремглав уходила в Дикое Поле.
А тут хан разделил ватажку. Один отряд повел сам, вроде бы в обычный набег, двигаясь почти открыто, пугая порубежников и грабя, что попадало под руку.
А другой отряд, числом поменьше, хан отдал родичу, который повел его скрытно, ни на кого не нападая и держась подальше от поселений. К этому отряду через некоторое время вышли здешние люди и приволокли с собой киевского гридня, который проявил себя настоящим витязем: свалил лучшего в племени богатыря, украл коня важного гостя и сбежал.
После этого события почти все степняки во главе со старшим родичем хана направились на оговоренное место, где должны были встретиться с остальными, а важный печенег, у которого дерзкий рус увел коня, со своими воинами, коих было четверо, и киевлянами остались в роще.
В оговоренном месте отряд из рощи двое суток ждал тех, кто занимался разбоем. А когда дождался – подоспели гридни Артёма, которым вдвойне повезло. Поспей они чуть раньше – и второй отряд их самих застал бы врасплох.
О дальнейших планах тех семерых, что остались в роще, никто из пленных не знал.
Вывод: Йонах оказался прав. Малый отряд ворогов отделился от прочих и, скрываясь, пошел… Куда? Ясно, что не в Дикое Поле. На Полдень или на Полночь? К Роси-реке или к Соляному тракту?
Артём принял решение: трех наиболее говорливых пленных прихватить с собой в Киев. Остальных – отправить за Кромку догонять родичей. На продажу степняки не годились, поскольку единственное, что они умели, – грабить. Даже гребцами на ромейские корабли их не покупали. Беспокойства много, а толку – чуть. Без родной степи копченые быстро хирели и помирали.
Сопровождать пленных и захваченные трофеи Артём поручил Варяжке. Сам же решил идти напрямик через степь к Соляному тракту. Так выходило быстрее, чем возвращаться к той самой роще.
Впрочем, на успех Артём не очень надеялся. Разве что те, кого они искали, выйдут на тракт и оттуда двинутся к Сурожскому морю, что очень сомнительно.
Однако такова была натура воеводы Артёма: начатое – доводить до конца. Или хотя бы сделать все, что возможно.
– Мы сделали все, что возможно, – сказал Йонах, задумчиво глядя на серую полосу тракта, разрезающую надвое желто-зеленое травяное море.
Славка тронул коня и направил на мост, грубую, но прочную конструкцию из распущенных вдоль бревен. Трофейный жеребец – Славка назвал его Разбойником – не артачась, осторожно перешел мост. С каждым днем он слушался все лучше и лучше.
Место, где малый отряд печенегов вышел из реки, они отыскали довольно быстро. Славка нашел, потому что вороги поднялись на берег на его стороне речки.
Печенегов в этом отряде было пятеро. У каждого – по заводной лошади. Из печенежских лошадей подкованы две. Еще две подкованные лошади, судя по отпечаткам, принадлежали моравам. На их следах можно было без труда различить значок-клеймо известной киевской кузницы у Подольских ворот, что на Копыревом конце.
Вороги явно спешили. Это было видно и по тому, что их кони то и дело переходили в галоп, и потому, что моравские лошади время от времени бежали налегке – их всадники пересаживались на печенежских заводных. Йонах со Славкой двигались значительно быстрее: у них кони были лучше и свежее, однако достать разбойников все равно не успели. Печенеги вышли к тракту вчера на закате. Сегодня утром их уже и след простыл.
Оставалась слабая надежда: догнать их уже на тракте. Славка не сомневался, что узнает и моравов, и того ромея-печенега, который велел его убить.
Но от тракта во все стороны расползались пути-дорожки в окрестные селения. И по любой из них могли уйти те, кого они преследовали.
– Труби, – сказал Йонах. – Вдвоем нам не справиться, но если наши поблизости, можно попробовать. Люди здесь, чай, не слепые. Увидят печенегов – запомнят.
– А если они будут убивать всех, кого встретят? – спросил Славка.
– Я бы на их месте этого делать не стал, – заметил Йонах.
– А я бы на их месте переоделся, ну допустим, гузами. Или – уграми, – сказал Славка.
– А я бы и переодеваться не стал, – заявил Йонах. – Прикупил бы пару телег с добром – и ехал бы, не таясь. Купцы-моравы с охраной из степняков – обычное дело.
– Телеги – это слишком медленно.
– Зато надежно. Труби!
Славка протрубил боевое: «Все – ко мне!» Сигнал не по чину: такой могут подавать гридни не ниже сотника, но ничего лучшего в голову не пришло. Хотя почему не по чину? В хузарской тмутороканской коннице Йонах стоял повыше обычного сотника, а сигнал подан по его слову. Вот на отклик Славка не особо надеялся. Однако не успел он трижды повторить сигнал, как со стороны Сурожа откликнулся боевой рог. Причем настолько близко, что Славка сразу узнал: брата Артёма рог.
Вскоре над дорогой поднялся столб пыли, а чуть позже появились идущие на рысях сотни.
– Ну, теперь отыщем! – обрадовался Йонах.
Но хузарин ошибся. Шесть дней гридни частым гребнем прочесывали расположенные вдоль тракта селения. Безрезультатно.

* * *

Они встретились под сенью священного дуба. Хотя нет, священным он был только для одного из них: косматого меднобородого деревлянского волоха. Для его собеседника все деревлянские боги не стоили медной монеты. Но, разумеется, он никогда не сказал бы этого вслух. Здесь, в деревлянской чаще.
– Вот этого должно хватить, – сказал собеседник волоха, открывая ладонь. На ладони этой, покрытой жесткими буграми мозолей, лежали четыре золотые номисмы.
Было довольно странно видеть золото у человека, одетого так, как обыкновенно одеваются холопы или совсем бедные смерды – в дерюжные штаны и такую же рубаху, простую, без вышивки, выбеленную солнцем и подпоясанную веревкой.
Но волох не удивился. Когда его собеседник поднял руку, волох сумел уловить чуть слышный металлический шелест. Под белой тряпкой скрывалась кольчуга. И пахло от человека не землей и потом, а кожей и воском. Да и рука, на которой лежали монеты, мало походила на заскорузлую руку пахаря. Мозоли эти – не от сохи. Например, вот эта, на большом пальце, – от особого кольца, которым воины натягивают тетиву сильного лука. У деревлян таких луков нет, но кольца подобные волох видел. На пальцах у гридней киевского князя.
Этот человек не был киевским гриднем. Нет в Киеве гридней-печенегов. А в том, что перед ним – печенег, волох не сомневался. Печенеги – не вороги деревлянам. Нечего им делать в дремучих лесах. То что ромейский вождь прислал печенега – это правильно. Еще правильнее то, что он прислал золото.
В давние времена народ деревлянский сам дарил своим богам солнечный металл. Теперь это делают чужие. Многие нынче ищут дружбы деревлян. Потому что знают о кровной ненависти их к Киеву. Деревляне – надежны. Они многое могут скрыть в своих лесах. Многое и многих.
Волох молчал, и чужак решил, что деревлянину оплата кажется малой.
– Это все, – сказал он. – У меня больше нет. Было, но…
Чужак не закончил, но волох ему поверил. Он умел чуять ложь. Хотя и не знал истинной цены ромейских солидов. Обычно враги Киева платили серебром.
– Скажи мне, что ты задумал.
Посланник ромеев настороженно огляделся. По глазам видно: за каждым стволом ему чудится послух.
– Нас никто не услышит, – сказал волох. – Говори.
И чужак заговорил. Он был здесь впервые, но о Руси знал многое. И он был хитер, этот посланник ромеев. Сам волох никогда бы до такого не додумался.
– Хорошо, мы поможем, – сказал деревлялин, и четыре золотых кругляша исчезли в складках мехового плаща.
Волох помог бы ромею-печенегу и без всякого золота. Род Свенельда-князя ему также ненавистен, как род Игоря Киевского. И весь риск – на чужаке. Если чужака убьют, золото все равно останется.
– Жить будешь на капище, – сказал волох. – При мне. Наши охотники узнают для тебя все, что ты захочешь. Только учти: захочешь помолиться своему ромейскому богу – отойди от наших богов подальше. Не любят они его. Могут и забыть, что ты подарил им золото.
– Откуда ты знаешь, что я – христианин? – спросил ромей-печенег.
– Я не знаю, я – ведаю! – сурово произнес волох. – Помни об этом, если захочется тебе промыслить недоброе моему племени.
– У нас – одна цель, – спокойно произнес гость. – Только я не промахнусь… Как промахнулся твой человек. Ты выбрал лучшего стрелка, а надо было – лучшего воина.
– Ты, что ли, лучший? – недобро усмехнулся волох. Слова чужака его задели. И то, что он знал о промашке деревлянского охотника.
– В страже моего господина служил один нурман, – спокойно произнес чужак. – Он рассказывал историю о злом боге, который вложил смертельную стрелу в руку слепого стрелка, – и тот убил своего собственного родича.
– Что с ним стало? – спросил волох.
– Со стрелком? Его растерзали свои.
– Нет, с тем, кто вложил стрелу?
– Он был недостаточно осторожен, – сказал гость – Мы не повторим его ошибки.

* * *

Моравский боярин Блуд был совсем не похож на деревлянского волоха. Он знал цену номисм. Однако, пряча в ларец полученное от доверенного купца ромейское золото (много больше, чем четыре монеты), христианин Блуд думал точно так же, как жрец-язычник. Коли выйдет все у ромейского засланца, станет тогда Блуд главным советчиком Ярополка. Не выйдет – значит, останется одно только золото.
Ромеи, хоть и хитры, да глупы. Не ведают того, что не станет сын Святослава на отцов путь. Не та у него закваска. Никто из сыновей князя-пардуса не унаследовал его славу и удачу. Ярополк – добрый князь, но нет в нем свирепого воинского духа, побуждающего к подвигам. Олег – слишком молод и слаб. И старший брат никогда не даст ему подняться. Владимир… Владимир был бы хорош: храбр, силен, неглуп. И вдобавок – язычник. Нет у него пиетета перед оплотом истинной Церкви, коей является Константинополь для Ярополка Киевского. Блуд о Владимире много знает. С дядькой его, Добрыней, они в крепкой связи. Через Блуда Добрыня много добра в южные края продал. Это и Блуду выгодно, и Добрыне. Без Блуда северный товар мимо княжьей казны не продать. Владимир мог бы поддержать славу отца…
Но Владимир сидит далеко, в Новгороде, и потому в Царьграде его в расчет не берут. А берут там в расчет то, что напели ромейским купцам доверенные люди Блуда. Мол, грозен Ярополк. А что молод, так на то при нем князь-воевода Свенельд. Тот, что вместе со Святославом Хазарию и Булгарию взял. И на Фракию с Македонией ходил. Свенельд знает, как с Византией воевать, и Ярополка тому научит. Конечно, Свенельд немолод, однако у него сын есть. Тоже славный воевода, из Святославовых ближников. Тоже ветеран булгарских и ромейских войн. Словом, бойтесь, ромеи, Киева!
Такова, по мнению Блуда, была самая верная политика. Ромеи, когда не боятся, – грабят, а, когда боятся, – платят. В данном случае платят ему, Блуду. За верные вести и содействие. Правда, в тот день, когда посланник передал ему деньги, Блуд еще не знал, что сделка будет стоить ему двух верных слуг.
От дурней пришлось избавиться, однако за каждого из них Блуд выставил ромеям счет: по двадцать марок серебром. Это справедливо. Ведь сын воеводы удрал исключительно из-за попустительства ромея-посланца.
Надо же! Ромей с рожей копченого – сын патрикия империи! Кого только не выносят на гребень власти причуды имперской политики!
Блуд всего один раз был в Константинополе – в свите старой княгини, – но считал, что знает об этом городе все.
Он был очень высокого мнения о своем уме, боярин Блуд. И считал, что неплохо умеет мыслить по-византийски. Лучше всех в полуварварском городе Киеве.
Единственный, кто, по мнению Блуда, был для него опасен, это старый Свенельд. Тем приятнее получить золото за то, чтобы его избавили от главного врага.
Блуд хихикнул, спрятал шкатулку на дно сундука и запер хитрый византийский замок. Пожалуй, сейчас самое время попробовать новую наложницу, которою ему привезли из Шемахи. Как она похожа на княгиню Наталию. Именно из-за этого сходства приказчик Блуда и купил девку. Знал, собака, что хозяин вожделеет к княгине.
Но Ярополк об этом знать не должен. Так что Блуд попользуется девкой, а когда она ему надоест, подсунет ее через третьи руки кому-нибудь из своих недругов. А потом постарается, чтобы князь о девке узнал. И одним соперником у Блуда станет меньше. Воистину здесь, в Киеве, нет никого хитрее боярина Блуда!

* * *

– Этот Блуд хитер, как шакал! – сердито сказал Йонах. – Клянусь своей саблей, он сам их и зарезал!
Двух моравян нашли сегодня утром в одном из закоулков Щекавицы. Мертвых и ободранных до нитки.
– Может, и сам, – не стал спорить Сергей. – Но мы этого уже не докажем. Надо было поймать их, пока они были живы.
Трое родичей: Артём, Славка и Йонах – понурили головы.
– Бог с ними, – сказал воевода. – Зато мы теперь знаем, кто у нас в Киеве дружит с ромеями. Рано или поздно вы поймаете его на горячем.
– Поймаем! – воскликнул Йонах.
– Обязательно поймаем, бать! – поддержал его Славка.
Артём промолчал. Потому что он знал Блуда лучше, чем братья.
Позже он отозвал Славку в сторону:
– Помнишь, я говорил тебе о ромее, который наших булгар обижает?
– Ромее? Каком?
– Забыл! – укорил старший брат. – Матушке опять жаловались. Ходит на церковный двор. Бесчинствует. К женщинам пристает.
– Так, может, это… Князю пожаловаться? – предложил Славка.
– На что? Слова обидные при всем народе повторять? Еще больше стыда. Да и сам посуди: ромей этот не от себя безобразие творит. Кабы так, его бы уж давно сами прихожане окоротили. Значит – сила за ним. Вот и узнай, чей это ромей и кто он таков.
– Узнаю, – пообещал Славка. – Нынче же займусь.

Глава двенадцатая
Ромейская хитрость моравского боярина

Лето 975 года. 
Стольный град Киев 

– Ох и удачлив ты, Славка! – с восхищением произнес Антиф. – Мало что от печенегов ушел, так еще и с такой знатной добычей! Нет, у вас в роду все дивно удачливы. И батя твой, и брат…
– Удача удачей, а Славка на мечах – лучше всех в младшей дружине! – перебил Малой, который не любил, когда говорили об отцах и о роде, поскольку собственного отца не знал, а весь его род – теремная девка-холопка, помершая от грудной болезни, когда Славке не исполнилось и десяти лет.
– А я зато из лука лучше бью! – не преминул похвастать Антиф.
– Эко диво! А я… А я… – Малой задумался, чем бы таким похвастать.
– …Самую большую кучу наложить можешь, – подсказал Антиф.
– Счас как дам больно! – рассердился Малой и показал Антифу кулачище.
Антиф фыркнул:
– Я тебе что, купчик новгородский? Хочешь силой помериться – давай! Конно и на копьях! По-нашему!
– По какому еще по-вашему? – скривил рожу Малой. – По-ромейски, что ль?
– А ну умолкли оба! – гаркнул Славка, угадав, что дружки его могут поссориться всерьез. – Хорош орать! Дело есть!
Малой и Антиф поглядели на него. Потом злобно – друг на друга. И опять – на Славку.
– Что за дело? – буркнул Антиф.
– Брат меня попросил… – Славка сделал паузу.
Дружки сразу забыли о ссоре. Славкин брат – воевода. Если он о чем-то просит – это действительно дело. 
Славка еще помедлил… Он и сам забыл об Артёмовой просьбе. Хорошо, Малой вовремя про ромейскую кровь Антифа вспомнил.
– Ромей один есть, – сказал он негромко.
Антиф сразу набычился. Решил – на него намекает дружок. Славка сделал вид, что не заметил Антифова взгляда исподлобья, продолжил:
– Сказали брату: ромей этот прихожан булгарской церкви обижает. Брат хочет знать, что это за ромей и кому служит?

* * *

А вот боярин Блуд знал, кому служит ромей, донимающий булгарский приход.
Он очень многое знал: может, больше любого в Киеве. У него было множество послухов и еще больше – доверенных людишек. Однако по-настоящему доверял Блуд только своим. Моравам. И в ближниках у него были тоже свои. Вместе с ними он покинул Моравское княжество, когда дела там пошли худо. У него было очень хорошее чутье на беду. И еще на то, как разбогатеть. И верным способом приумножить богатство была дружба с ромеями, которые не жалели золота, когда речь шла о безопасности империи. Посему Блуд делал все возможное, чтобы уверить Царьград в том, что Киев и киевский князь спят и видят, как бы сокрушить Византию. В империи еще помнили, как отец нынешнего князя Святослав грабил Фракию и Македонию в союзе с булгарами и печенегами. Булгар василевс Иоанн Цимисхий согнул под колено, Святослава изгнал и подставил под сабли печенегов. Но даже посрамленные булгары – по-прежнему враги. И сын Святослава привечает в Киеве булгарских священников, а вот константинопольских не жалует. И с большими печенежскими ханами дружбу налаживает. Для чего? Конечно, для того, чтобы заедино с ними ударить по Второму Риму.
Много было в Киеве людей, шпионивших в пользу Константинополя: купцы, священники, разные купленные людишки… Но самым доверенным человеком считали в Палатине боярина Блуда.
Потому что Блуд говорил правильные слова, в которые легко было поверить хитрым и коварным, не верящим никому и ничему византийским политикам. А говорил он именно то, что они хотели услышать: о хитрости и коварстве, о лжи и жажде наживы.
И еще потому, что Блуд был самым дорогим агентом Константинополя у русов. И когда палатинские политики видели, сколько золота уходит на подкуп Блуда, то уже не могли усомниться в его преданности.
И они – верили.
Вот почему у Ярополка не было никаких шансов убедить Константинополь в своем миролюбии.
Но Блуд не считал, что приносит вред Киеву и князю. Глупо резать корову, которая дает молоко, лишь для того, чтобы понравиться другой корове. Блуд считал, что понимает ромеев намного лучше, чем его князь. С ромеями нельзя дружить, потому что друга империя высушит, как паук – муху. У империи, как и у императора, нет друзей. Только подданные. И враги. Причем слабых врагов империя старается уничтожить, а сильных – подкупить.
Поэтому ромейский посол уедет домой, увозя с собой дополнительное уложение о торговле, в котором для купцов-русов (многие из которых были людьми Блуда) было выговорено немало льгот. Не опасайся ромеи Киева, получить эти льготы было бы намного сложнее. И заслуга в этом – не ласкового Ярополка, а хитрого Блуда.
В общем, дела боярина шли отлично. Однако были и сложности. Костью в горле сидел у боярина князь-воевода Свенельд. Сотни гривен не пожалел бы боярин, чтобы избавиться от старого воеводы, чтобы прибрали его к себе проклятые языческие боги. Только Свенельд мешал Блуду полностью прибрать к рукам Ярополка. Остальные – не в счет. С остальными можно договориться. Или купить. Или очернить. Или – подставить. Со Свенельдом так не выйдет.
Свенельд ни за что не разгадает Блудовых хитростей, но он, старый лис, переживший трех великих князей, нюхом чует подвох. И Ярополк ценит его выше прочих. Выше Блуда. И избавиться от него непросто. Такое Блуд не доверил бы даже самым близким. Да им и не справиться. Одно хорошо: ромеи тоже очень хотят избавить мир от князь-воеводы Свенельда. Они искренне верят, что Свенельд направляет сына на путь отца, на путь, ведущий к воротам Царьграда. Убрать Свенельда руками ромеев – вот это воистину византийская ловкость. Правда, добраться до князь-воеводы нелегко. Окружают его исключительно доверенные люди. Все, что он ест и пьет, проверяет особый человек. Так не принято в Киеве, но Свенельд завел этот обычай еще во времена булгарской войны, потому что знал, как легко погубить человека с помощью яда. Убить же его железом и вовсе невозможно. Это Ярополк ходит в церковь в одной рубахе, а Свенельд на людях всегда в броне. И в окружении бдительных гридней. Его не подшибешь деревлянским срезом.
Вспомнив об этом событии, Блуд слегка помрачнел. Что было бы, если бы охотник ухитрился убить Ярополка? Для Блуда – ничего хорошего. Потому что старшим в Киеве, как ни крути, выходил все тот же Свенельд. Младший брат Олег княжит в Овруче, и дружина у него такова, что оспаривать с ней киевский стол просто смешно. Владимир… Владимир – другое дело, но Владимир – далеко. И ветераны Святослава скорее возьмут сторону Свенельда, чем Владимира. И другие киевские воеводы – тоже со Свенельдом дружны. А уж кичливые киевские бояре никогда не поратуют за рабичича. Так что Блуд был весьма благодарен младшему сыну воеводы Серегея. Но очень постарался, чтобы старший сынок воеводы не нашел никаких следов древлянского охотника. Сам-то Блуд все узнал уже на следующий день. И даже послал своих верных моравов к древлянам. Не карать – договариваться. У них как-никак общий враг. Это ведь не Ярополк жег Искоростень и резал древлянских жрецов. Это делал Свенельд. И его сыновья. Моравы Блуда покажут волхвам истинного врага. А уж там… Говорят, древлянские жрецы могут колдовством извести человека. Вот и выяснится, враки это или правда.

Глава тринадцатая
Суд богов

Лето 975 года. 
Окрестности Киева. Дорога на Вышгород 

Перекресток был запружен народом. На всех четырех его концах стояли, сбившись одна ко одной, оставленные повозки. Часть упряжных лошадок, сунув головы в торбы, похрустывала овсом. Другие, хозяева которых были не столь заботливы, стояли праздно и покорно, время от времени дергая шкурой и отмахиваясь хвостами от зудящих кровососов. Сами же погонщики, нисколько не сетуя на затор, присоединились к толпе, которая тоже возбужденно гудела и жужжала, будто огромный слепень, в ожидании редкого и увлекательного развлечения: предстояло увидеть божий суд.
Спиной к солнцу, толстый и важный, сидел на высоком стуле княжий тиун.
Справа и слева от него, в окружении челяди, стояли тяжущиеся: ромейский купец Серафимий Собачий Глаз и нурманский вождь с популярным у скандинавов именем Фроди. Этого звали, чтобы не путать с другими, – Фроди из Хредлы.
Причина спора вполне соответствовала тяжущимся. Деньги.
Фроди взял у Серафимия полдюжины дорогого синдского аксамита, проплатив вперед золотыми арабскими монетами. Все, о чем уговорились. Так утверждал Фроди. А вот купец считал, что получил от нурмана только половину сговоренной суммы. Аванс, так сказать.
Тиун, получивши мзду от обеих сторон и сосчитав видаков, решил, что истину ведают только боги.
Нурман с удовольствием воспринял такое решение, потому что считал себя великим поединщиком. Во всяком случае, много лучшим, чем какой-то там ромей или кого там он вместо себя выставит.
Серафимий, вопреки ожиданиям, оспаривать решение тиуна не стал. К немалому огорчению тиуна, который очень надеялся получить от Собачьего Глаза взятку за отмену вердикта, дающего преимущество воинственному нурману.
Фроди, огромный, как и подобает нурману, волосатый, грозный, в вороненых доспехах, с мечом в два локтя длиной и тяжелым пешим щитом с железной оковкой, сдвинув на затылок шлем, надменно глядел на собравшихся. Он был уверен в победе. Эту уверенность разделяли его спутники: четверо таких же мощных нурманов и десятка полтора холопов и трэлей, давно привыкших к тому, что если хозяин решил кого-то убить, то этот кто-то – считай, уже покойник.
Однако Серафимий выглядел уверенно. И его поединщик тоже смотрелся неплохо. Высокий, длиннорукий, уступавший нурману массой, но не шириной плеч.
На ромейском поединщике были хорошие доспехи и открытый шлем с длинной стрелкой. Меч его был выкован знаменитым константинопольским оружейником, о чем свидетельствовало клеймо на основании клинка, и стоил почти столько же, сколько спорные полдюжины китайского шелка. Впрочем, о клейме знал только сам поединщик. Щит у ромея был меньше нурманского, зато – трехслойный, из бычьей кожи и вязкого дерева, усиленный стальными спицами и бронзовым листом. Звали ромейского поединщика – Фистул.
Трое княжьих дружинников, верхами, приблизились к месту поединка. Толпа почтительно раздвинулась, уступая дорогу.
– Это он? – спросил Славка.
– Он, – подтвердил Малой. – Три божьих суда за четыре седмицы.
– Нурман знает? – поинтересовался Антиф.
– Откуда? Он в Киеве пятый день. Да и сам подумай: будет нурман  что-то там вызнавать? 
– Будет, будет! Если где золотишко плохо лежит, так непременно! – Малой засмеялся.
Окружавшие посмотрели на него неодобрительно. Нехорошо веселиться на серьезном деле. Впрочем, вслух никто не укорил. Люди, чай, не простые, а княжьи. Лучше помалкивать.
Ромей поиграл клинком, согревая руку. Попрыгал то на одной ноге, то на другой, забавно покрутил головой.
В толпе кто-то хихикнул. Поведение ромея показалось забавным.
– Скоморох, – проворчал кто-то из спутников нурмана. – Позор нам! Выставили против Фроди скомороха.
– Им же хуже, – ухмыльнулся другой. – Фроди его пополам развалит.
– Знакомая повадка, – негромко произнес Славка. – Похоже, мастер ромейского боя этот Фистул.
– Не был бы мастер, не выставили бы его на божий суд, – резонно ответил Антиф. – А откуда ты про ромейский бой знаешь?
– Поучился немного, – сказал Славка. – Батя для себя и для Артёма ихнего мастера нанимал. А я уж потом – у Артёма.
– Ну начинайте уже! – закричал кто-то.
– Начинайте! – разрешил тиун.
Фроди из Хрелды вскинул руки и заревел страшным голосом:
– О-один!
И побежал на ромея.
Тот на прямую сшибку не пошел. Отпрыгнул в сторону и попытался достать нурмана сбоку. Фроди развернулся с медвежьим проворством, отшиб меч краем щита и пнул ромея в колено.
Фистул подобного не ожидал и не удержался: упал на бок.
Толпа ахнула.
Фроди с ревом обрушил на ромея меч. Защититься от удара такой силы было невозможно. Ромей и пробовать не стал. Бросил в лицо Фроди щит, а сам рыбкой поднырнул под руки нурмана.
Меч Фроди расшиб щит на лету и воткнулся в утоптанный грунт. Да так и остался торчать, – а сам нурман, булькая пропоротым горлом, повалился наземь.
Ромей легко вскочил на ноги и раскланялся. Точно скоморох. Но никто не засмеялся.
– Божий суд свершен! – провозгласил тиун. – Почтенный Серафимий вправе получить недостачу или взять обратно свой товар. Сверх того неправому Фроди надлежит выплатить князю за обман малую виру: две серебряные гривны. Поскольку же сам Фроди сделать этого не может, то вира будет выплачена родичами или взыскана с имущества покойного.
– Поехали, – сказал Славка. – Мы видели, что хотели.
– Я вот ничего увидать не успел, – проворчал Малой. – Разве ж это бой? Так свиней режут! Я бы на месте того нурмана, когда ромей завалился…
– Ничего ты не понял, – усмехнулся Славка. – Думаешь, это нурман его свалил? Да он, хитрец, нарочно упал. И поймал нурмана – как несмышленого отрока. Такого, как ты.
Антиф засмеялся.
– Поглядел бы я, как ты бы с этим Фистулом сразился… – проворчал обиженный Малой.
– Я с ним сражаться не буду, – покачал головой Славка. – Мне брат насчет сразиться ничего не говорил. А вот узнать, откуда такой ловкий Фистул выискался, – хотелось бы.
Узнали. Вернее, узнал Антиф. Пользуясь своей ромейской внешностью и неплохим знанием языка, отрок переоделся в платье мелкого купчика из Климатов и отправился на ромейское подворье. Там угостил вином пару-тройку обитателей – и услышал много интересного.
Прибыл ловкий поединщик прямиком из Царьграда, где слыл одним из самых умелых бойцов. Ромейские купцы наняли его за большие деньги именно для таких дел, какое давеча видели друзья. Среди ромеев Фистул слыл непобедимым. Говорили даже, что он когда-то скрестил меч с самим Иоанном Цимисхием. Говорили об этом на ромейском подворье, но – только среди своих. В Киеве слава Фистула поначалу была невелика, что тоже было на руку ромеям. Однако сейчас о нем уже знают и стараются не связываться.
– Про Цимисхия – брехня, – сказал Антиф, – а вот остальное – чистая правда. За победу над Фроди Серафимий заплатил ему три золотых.
Нарядил Фистула пугать прихожан булгарской церкви священник ромейской церкви, соседствующей с булгарской. Этого ромейского иерея соплеменники не жаловали, поскольку был он невежественен и корыстен. Однако побаивались, потому что, по слухам, иерей этот наушничал одному важному евнуху в Палатине и мог запросто отправить обидчика в узилище.
Однако простым киевским христианам на константинопольские связи иерея было наплевать и они предпочитали посещать булгарскую церковь, где вдобавок и служили не на ромейском, а на понятном всякому словенском наречии.
Фистулу надлежало каждое воскресенье являться к булгарской церкви и творить там всякое безобразие. Но – без серьезного членовредительства, чтобы не довести дело до княжьего суда. Во всех иных случаях дело можно было свести к суду поединком, что Фистула полностью устраивало.
Безобразничал нанятый ромей уже два светлых воскресенья и отвадил от булгарской церкви значительную часть паствы.
То, что священник булгарский дружен с женой воеводы Серегея, ромей во внимание не принял. Может, обнаглел до крайности, а может, просто не знал, поскольку родовичи Серегея молиться ходили в церковь на Горе.
– Интересный у вас, у христиан, Бог, – посмеивался Малой. – Кабы кто подобное у Перунова святилища учредил, да еще в праздничный день, так ему бы живо кровушку пустили. Да хоть и не про Перуна, а про Волоха сказать. Можешь ты такое представить, Славка, чтобы Волохов жрец из Полоцка пришел на капище, допустим, в смоленской земле и там безобразничал? Я вот – не могу. Неужели Бог ваш такое прощает?
Славка смущенно молчал, а вот Антиф нашелся:
– На смоленской – не знаю. А вот на древлянских капищах, где старым богам лесовиков служат, и не такое случалось.
– Так то разные боги, – резонно заметил Малой.
– Может, и разные, да только всем им, кумирам, тот хорош, кто кровью губы мажет. А наш Бог – истинный. И зла не приемлет. А коли Фистул этот его творит, значит он Бога плохо понимает и за то будет наказан.
– А вот это точно! – весело поддержал Антифа Славка. – Я Артёму сегодня же все обскажу, и, Перуном клянусь, Фистул этот очень сильно пожалеет, что полез куда не надо.

Глава четырнадцатая
Ромейский Фехтовальщик и варяжский воевода

Киев. 
Лето 975 года от Рождества Христова. 
Подворье булгарской церкви близ Смоленских ворот 

Пугать схизматиков Фистул теперь ходил почти ежедневно. В саму булгарскую церковь не заходил. Прохаживался во дворе, говорил обидные слова на местном языке, которым его научили. Вообще-то речь здешних язычников Фистул почти не понимал, но это не имело значения. Язык железа везде одинаков. Так же, как и запах труса. А здешние схизматики все оказались трусами. Никто не осмеливался бросить Фистулу вызов. Что бы он ни говорил… Что бы ни делал. Хотя мужи среди схизматиков попадались матерые. Здесь, в Киеве, вообще было много здоровенных сильных и выносливых мужчин. Не зря в Византии так ценятся скифские рабы. Поначалу Фистул даже опасался: вдруг набросятся все вместе. Для этого всегда брал с собой полдесятка охранников с ромейского подворья. Но они ни разу не понадобились. Стояли в сторонке, зубоскалили над местными законами, которые позволяли чужеземцам, таким как Фистул, обижать коренных граждан.
В этот день у Фистула было особенно хорошее настроение. Вчера у него был суд… То есть то, что местные называли судом. Фистулу очень нравился закон, по которому прав тот, кто лучше владеет мечом. Правда, иной раз родичи убитых Фистулом пытались ему отомстить… Фистул убил шестерых, пока киевляне поняли, что Фистул им не по зубам. И опять Фистула никто не наказал за убийство. Хорошие законы в Киеве. А вчера Фистул выиграл суд, даже не вынимая меч из ножен. Соперник только глянул на ромея – и сразу сдался. Но денежки Фистул все равно получил.
– Куда ты так торопишься, девка? – по-ромейски воскликнул Фистул, преградив дорогу симпатичной еретичке. – Здесь церковь, а не лупанарий. Хотя есть ли разница между вертепом и этим богопротивным строением! – Фистул захохотал – очень ему понравилась собственная шутка.
Киевлянка отшатнулась испуганно. Ромей ухватил ее за руку и привлек к себе. Девушка закричала. Пускай кричит – никто ей не поможет. Но когда она рванулась изо всех сил – Фистулу пришлось ее отпустить. Он не хотел, чтобы у девки порвалась одежда. То есть сам Фистул охотно содрал бы с нее все и завалил тут же, во дворике. Но в женском вопросе удобные киевские законы дали промашку. За разорванную одежду полагалась немалая вира. А за насилие могли и вовсе казнить. Правда, сначала пришлось бы доказать, что имело место насилие… Но лучше не рисковать. В городе довольно женщин, готовых еще и приплатить, чтобы лечь под такого доблестного мужчину, как Фистул.
Выпустив девку, ромей поймал за рубаху какого-то схизматика и сообщил ему, что тот рожден от соития козла со свиньей, а потому он, Фистул, сейчас пустит его на колбасу. Это была одна из фраз на местном языке, которую Фистул выучил наизусть. Действовала она отлично. Схизматик побелел от страха и бросился вон со двора.
Фистул снова захохотал.
– Вижу, тебе весело, византиец? – раздалась за спиной Фистула родная речь.
Фистул стремительно обернулся. В трех шагах от него стоял молодой чернявый парень невысокого роста.
«Не местный», – определил Фистул. Наверное, булгарин.
Ромейский поединщик угадал ровно наполовину.
– Я думаю, ты уже достаточно повеселился здесь, – сказал парень. – Пошел вон. И чтоб я тебя больше здесь не видел.
Прежде чем ответить, Фистул очень внимательно оглядел храброго паренька. Вопреки внешней видимости, Фистул был очень осторожен и никогда не бросался в атаку, не оценив силу возможного противника. И если Фистул понимал, что противник сильнее, то старался избежать драки. Невысокий паренек не выглядел очень грозным. Шелковая рубаха со свободными рукавами, шелковые штаны с кожаными вставками для верховой езды… По мускулатуре рук Фистул мог с большой точностью определить, чем занимается человек. Но легкий свободный шелк прятал все. Впрочем, шелк тоже кое о чем говорил. Не всякий киевлянин может позволить себе одежду из паволоки. Еще был пояс с мечом. Правда, стоял парень так, что Фистул не мог видеть рукоять меча. Жаль. Оружие многое могло сказать о своем хозяине. Оружие и мускулы. И телосложение. Сложен парень так, что, будь они в Константинополе, Фистул решил бы, что перед ним гимнаст. Худощавый, ловкий, гибкий… Возможно, умеет пользоваться клинком. Но вряд ли так же хорошо, как опытный поединщик.
Вот только голос этого булгарина Фистулу не понравился. Голос человека, абсолютно уверенного в своем превосходстве.
Фистул был опытен, а значит – осторожен. Он попытался прочесть историю парня по его лицу. Красавчик. По крайней мере на местный манер. Черные усы, кончики которых опускаются ниже подбородка. Фистулу уже было известно, что такие усы носят варяги. Это сословие местных воинов. Но иметь на физиономии такие усишки не возбранялось никому. Да и лицо у парня чистое: ни одного шрама. Правда, у василевса Иоанна Цимисхия лицо тоже было чистым. Фистул видел императора Иоанна не однажды и довольно близко. Как-то раз им даже довелось скрестить клинки в игровом поединке. Василевс, который тогда еще не был василевсом, а был всего лишь популярным стратегом, любил пофехтовать с умелыми бойцами. Цимисхий, соответствуя своему прозвищу, ростом не выделялся, зато был плечист и руки у него были даже длинее, чем у Фистула. Надо сказать, будущий император оказался намного лучше Фистула. А уж любого из здешних варягов Цимисхий прикончил бы за три вздоха.
Нет, вряд ли этот парень – варяг. Варяги по большей части светловолосы и мощного телосложения. А этот – невысок и черняв. Лицом – вылитый булгарин. Скорее всего он просто нахальный мальчишка, привыкший командовать слугами. Надо полагать, папаша у него очень богат.
– У тебя что, плохой слух, византиец? – поинтересовался парень. – Я тебе сказал: убирайся! Почему ты еще здесь?
Фистул усмехнулся.
– Хочешь со мной драться, щенок? – осведомился он самым глумливым тоном, на который был способен. – Тогда покажи, что у тебя в ножнах. – Слово «ножны» Фистул произнес по-латыни, так что получилось двусмысленно и обидно.
Если парнишка первым схватится за меч, Фистул сможет безнаказанно с ним разделаться. Разумная предосторожность. Особенно если папаша и впрямь окажется важной персоной.
– Драться? – Булгарин широко улыбнулся, и Фистул подумал, что парень действительно красавчик. Фистул обычно предпочитал женщин, но иногда не отказывал и юношам. Этому бы он не отказал.
– Я не дерусь с брехливыми псами, – усмехнулся паренек. – Я даю им пинка!
И в подтверждение своих слов пнул Фистула. Да так быстро и ловко, что Фистул не успел увернуться и получил кончиком сапога прямо в пах.
Удар был не слишком силен – Фистула не скрутило от боли, – но вполне чувствителен и очень, очень обиден. Настолько обиден, что Фистул забыл о своем решении: не хвататься за меч первым.
Фистул умел выхватывать меч очень быстро и сейчас наверняка опередил бы булгарина… Если бы тот тоже взялся за меч. Но булгарин этого делать не стал. Потому меч Фистула успел лишь наполовину покинуть ножны. Кулак булгарина выстрелил, будто пращный шар. И ударил немногим слабее. От удара в челюсть сознание Фистула на мгновение помутилось… Этого оказалось достаточно, чтобы симпатичный паренек перехватил правую руку Фистула, вывернул, а затем коротко и резко ударил о собственное колено. Раздался хруст – и рука Фистула безжизненно повисла. Рывок – и Фистул, потеряв сознание, повалился наземь.
Тогда до стражей с ромейского подворья наконец дошло, что их работодателя обижают. Выхватывая оружие, они бросились на церковный двор… И остановились, потому что обидчик Фистула обнажил оружие. Это оказался не меч, а сабля. Причем очень хорошая, арабской работы, из темного дымчатого металла. Но остановила их не сабля. Они узнали ее хозяина. Стражи, в отличие от Фистула, не первый год жили в Киеве.
– Забирайте своего дружка, – властно произнес княжий воевода Артём Серегеевич. – И чтоб я вас более здесь не видел.
О том, что его воевода покалечил ромейского воина, князь Ярополк узнал от ромейского священнослужителя Филарета. Филарет был тем самым иереем, который науськал Фистула на булгарскую паству. Филарет пришел требовать виру за увечье. Надо сказать – по собственному почину. Изложил Филарет дело так, что выходило, будто набросился воевода на шедшего мимо церкви ромея, избил его и покалечил.
Надо отметить, что, даже если бы все обстояло так, как утверждал Филарет, великий князь все равно не стал бы порицать своего воеводу. Ну поколотил воевода какого-то там ромея, ну поломал ему что-то… Дело такое мелкого резана не стоит. Вот кабы ромей изувечил воеводу, тогда – дело другое. Однако Филарет смотрел на ситуацию иначе: извлек из-под рясы свиток со списком уложения пятнадцатилетней давности, подписанного с одной стороны – представителем империи Главком, с другой – архонтессой Ольгой. А в уложении этом четкими ромейскими буквами было написано, что коли обидит какой-нибудь рус гостящего в Киеве ромея, то наложить на этого руса виру как за княжьего боярина. То есть – в нынешнем исчислении – двенадцать серебряных гривен. В пользу пострадавшего. И еще двенадцать – в пользу киевской ромейской общины.
Ярополк мог бы сказать, что со времени этого уложения многое переменилось. Константинополь с русью и повоевать успели, и замириться. И в том договоре, который заключили император Иоанн Цимисхий и великий князь Святослав, ничего о приравнивании всякого ромея к киевскому боярину не говорилось.
Нынешние отношения Киева с Константинополем были сложными. В первую очередь потому, что Киев крепчал, а Византия не то чтобы слабела (василевс Иоанн Цимисхий правил так же, как и сражался, – решительно и твердо), однако погрязла в мелких военных конфликтах, внешних и внутренних. И постоянно нуждалась в воинах. И требовала этих воинов у Ярополка. Дескать, по договору со Святославом Византии обещана в случае нужды военная помощь русов.
Этаким условием Константинополь одной стрелой убивал сразу двух зайцев: получал дополнительную военную силу и ослаблял Киев.
Три дня назад Ярополк сговорился с посланцем Константинополя о новых льготах для купцов-русов. И подтвердил все прежние обещания. Вплоть до военного союза и военной помощи. Правда, подтвердил гибко. Так, чтобы помощь эту можно было оказывать, а можно – и отказать.
В этой ситуации не стоило конфликтовать из-за пустяков. Двадцать четыре серебряные гривны – очень большие деньги. Но отец Артёма богат. Если воевода виновен – он легко выплатит эти деньги. Тем более что новое торговое уложение с Византией принесет отцу Артёма боярину Серегею много больше двух дюжин гривен, поскольку десятки судов у боярина, что возят товары в Византию, и прибыль от этой торговли исчисляется не гривнами, а пудами серебра.
Поэтому, выслушав Филарета, Ярополк сделал суровое лицо и пообещал строго разобраться с виновным.
Иерей отбыл вполне удовлетворенным.

Глава пятнадцатая
Суд великого князя Ярополка

Киев. 
Лето 975 года от Рождества Христова 

Суд над собственным воеводой князь назначил на полдень следующего дня. Местом выбрали рыночную площадь. И правильно: поглядеть на то, как великий князь будет судить собственного воеводу за то, что тот поучил обнаглевшего ромея, пришли многие.
Однако воевода Артём на суд не пришел. Обиделся. Вместо него на правеже стоял отец, боярин Серегей. Рядом с ним видаки: числом более полусотни.
Сергей сначала не хотел их брать, поскольку для него невиновность сына была очевидна. Но приведенный предусмотрительной Сладой законник из тмутороканских ромеев – настоял.
Пришел также и старый Рёрех. Ради этого дела старик выскоблил подбородок, высинил усы и приоделся. Рёрех обосновался немного в стороне. Зато – в окружении нескольких десятков таких же синеусых варягов, среди которых было немало и княжьих дружинников из старшей гриди. Варяги относились к происходящему неодобрительно и своего неодобрения не скрывали. Да и весь собравшийся народ явно был на стороне Артёма. Гнусный нрав подшибленного ромея был многим известен. А воевода Артём (многие это помнили) когда-то спас Киев от печенежской орды. И уважаем был едва ли не больше, чем его отец.
Ромеи во главе с Филаретом, собравшиеся плотной кучкой справа от княжьего места, выглядели обеспокоенными. Киевское вече потише, чем, скажем, новгородское, но если осерчает – ромеям мало не покажется. И не факт, что дружинники Ярополка встанут на киевский люд, защищая ромеев… против собственного воеводы.
Справа от Ярополка расположился князь-воевода Свенельд. Слева – боярин Блуд. Присутствие этих двоих обозначало важность данного судилища. Блуд пыжился и поджимал губы, стараясь казаться значительнее. Свенельд мрачно глядел из-под насупленных бровей. Он сделал все, чтобы отговорить Ярополка от сегодняшнего судилища. Великий князь не внял…
– Хочу, чтоб все было по закону, – заявил Ярополк.
– То – ромейский закон, – возражал Свенельд. – А по нашей Правде не можешь ты идти против собственного воеводы за никчёмного ромея! Это как отец судил бы сына за то, что тот вздул нахального чужака!
– Если Артём прав – пусть все это увидят! – стоял на своем Ярополк.
– Все увидят, что ты пошел против своего воеводы, защищая ромеев, – сказал Свенельд. – Кто после такого пойдет за тобой?
– Будет как я решил! – отрезал Ярополк.
Свенельд плюнул и ушел.
Ярополк смотрел ему вслед, прикусив пухлую губу, чтобы не окликнуть.
Вчера они все обсудили с Блудом, и Блуд поддержал решение князя. Ромеи должны видеть, что Ярополк – не какой-нибудь варварский вождь-язычник, а сильный христианский правитель.
А теперь Свенельд говорит: все неправильно. А как бы на месте Ярополка поступил его отец?
Ярополк знал. Какой там суд над воеводой! Отец скорее на Филарета виру наложил бы. За дерзость.
Но отец и был как раз тем самым вождем-язычником, которого в Византии именовали катархонтом варваров. Ярополк таким не будет…
От имени великого князя говорил Блуд. Боярин объяснил, кого и за что будут судить (об этом и так все знали), затем, по собственному почину, изложил версию Филарета: «…набросился и покалечил».
Договорить ему не дали. Шум стих только тогда, когда на помост, тяжело ступая, поднялся боярин Серегей. Огромный, широкий, с лицом, посеченным в битве на Хортице, последней битве Святослава.
– Все ложь! – могучим басом пророкотал боярин. – У меня пятьдесят видоков, которые скажут одно: подлый ромей поднял меч на княжьего воеводу. И тот, не желая осквернять святое место кровью, пощадил поганого пса. Голыми руками вырвал у злодея меч. Это видели все. И поскольку батька наш, великий князь Ярополк… – тут боярин Серегей криво усмехнулся, – …не хочет встать за своего воеводу, то это сделаю я. И скажу так. По нашей Правде за покушение на жизнь княжьего гридня полагается вира в десять гривен. Или усекновение десницы. Воевода же стоит выше гридня, и потому я требую взыскать со злодея пятьдесят гривен серебром, а коли не найдется у него таких денег – посадить его в яму до тех пор, пока эта вира не сыщется.
– Виру в пользу князя назначать может только сам князь! – запротестовал Блуд.
– Князь отказался от виры, когда затеял этот суд! – громыхнул боярин Серегей. – А я не откажусь. А если кто не согласен… – боярин мрачно посмотрел на Блуда и на князя, не поднимавшего головы, – …то пусть нас рассудит Бог!
Князь молчал.
Блуд поглядел на ромеев: что те скажут?
– Пусть рассудит, – согласился Филарет. – Поелику воевода Серегей – христианской веры, то Божий суд будем вершить по христианскому, а не по языческому обычаю. Каленым железом. Это тем более справедливо, что покалеченный Фистул сражаться не способен, а вот железо удержать сможет и одной рукой. С Божьей помощью! – И Филарет благочестиво закатил глаза.
«Вот сука ромейская, – подумал Сергей. – Раз Фистул не боец, так и хрен с ним. Сожжет руку раскаленной чуркой – ему же хуже».
– Это, ромей, не христианский обычай, а ваш, ромейский! – рявкнул Сергей. – Хотя если ты сам захочешь держать железо за своего слугу…
– Мне сие не по сану! – поспешно возразил Филарет. – Я – монах. Мне в тяжбе участвовать – грех!
– Тогда что ты делаешь здесь? – спросил Сергей. – Или это не твоя тяжба?
– Я здесь всего лишь свидетель, – смиренным голосом произнес Филарет. – Скромный слуга Господа.
– Тогда закрой рот! – прорычал Сергей.
Не выносил он Филарета. Потому что слыхал: к истории со Сладиным монашеством этот ромейский поп руку приложил. А после, когда выяснилось, что никаких пожертвований не ожидается, изрядное недовольство высказывал.
– Пес ты брехливый, а не свидетель! Не было тебя там. Пора истинных видаков опросить. Ну-ка…
– Погоди, боярин! – поспешно вмешался Блуд. – Не ты здесь распоряжаешься, а князь киевский! Уйми нрав свой, а не то…
– А не то – что? – Сергей стремительно обернулся к боярину.
Блуду некстати вспомнилось: говорили, этот самый воевода голыми руками берсерков убивал. И великого мастера меча патрикия Калокира в шутейном бою деревянным мечом едва ли не до смерти забил.
Правда, еще говорили: болел воевода тяжко и прежней живости в нем нет.
Насчет живости сказать трудно, а вот нрав буйный – остался.
Блуд готов был спорить с боярином Серегеем – в княжьей горнице. Но не здесь, на площади Подольского рынка, на глазах у киевского люда, который Серегея любит, сына его спасителем Киева почитает, а самого Блуда мнит сборщиком княжьих оброков, то есть мытарем позорным. А тут еще Филарет, дурак, со своими ромейскими обычаями вылез.
«Сам вылез, пускай сам и расхлебывает!» – решил Блуд.
– Да, нехорошо получается, – будто извиняясь, ответил Блуд Серегею. – Получается – заместо князя ты себя ставишь, боярин. А князь-то – вот он! – и указал на Ярополка.
А Ярополк молчал. Он уже успел пожалеть, что затеял этот суд. Вот и дружина на него теперь неодобрительно поглядывает. И понятно, почему.
Свенельд тронул Ярополка за плечо, произнес негромко, но все услышали:
– Прав воевода Серегей. Давай, княже, видаков послушаем.
Видаков слушали долго. Однако все они в один голос твердили: напал ромей без повода. За меч схватился. Зарубить хотел. Видаки те – булгарской церкви прихожане. Ясно, на чьей они стороне.
Однако, когда позвали тех ромейских стражей, что с Фистулом были, те, нехотя, но вынуждены были признать: Фистул виноват. В оправдание ему одно лишь сказать можно: не знал он, на кого руку поднимал.
Филарет глядел на своих людей почти с ненавистью. Совсем не то он велел им говорить. А грех лжесвидетельства, сказал, вовсе и не грех, когда дело истинной Церкви защищаешь.
Не учел Филарет: больше Бога боялись его люди киевских варягов. Бог простит, а вот варяг за ложь шкуру спустит.
«…кровожадные язычники-скифы осудили верного нам Фистула и заставили заплатить тысячу номисм, кои я счел возможным выделить из казны и включить оную сумму в оплату посольских расходов. Деньги, впрочем, не помогли. Спустя три дня Фистула зарезали, и виновных не нашли, что свидетельствует о беззаконии, царящем при дворе архонта русов, коий, прикидываясь христианином, законам христианским, однако ж, не следует…» – написал Филарет в своем донесении в канцелярию василевса. Написанное было правдой лишь наполовину. Тысячу номисм Филарет попросту присвоил, справедливо рассудив, что Фистулу так и так не жить. Слишком много у него кровников в Киеве. А на князя Филарет крепко обиделся. Еще больше он обиделся на боярина Сергея, но о нем худое писать не рискнул. У боярина много друзей в Константинополе. По торговым делам. Сообщат собрату о доносе – тут-то и выплывет, что тысяча номисм, половина годовых расходов миссии, переместилась в кошель Филарета.
– Дурно поступил князь наш, – сказал вечером после судилища старый Рёрех.
– Но вышло-то – по Правде, – возразил Сергей. – По-нашему.
– Да я не про нас говорю, а про самого князя, – уточнил Рёрех. – Себе он дурно сделал. За такое дружина не жалует.
– Он – князь, – ответил Сергей, который был вполне удовлетворен результатами суда. – Он вправе поступать, как желает.
– А дружина вправе искать себе другого князя, – парировал старый варяг. – А нет дружины, нет и вождя.
– Он – Святославович. Он – князь по праву рождения! – не согласился Сергей.
– Это у христиан вожди – по праву рождения, – фыркнул Рёрех. – А у нас вождь – тот, за кого боги и гридь. Да и у христиан, хоть у тех же ромеев, сам знаешь, по рождению – только на словах. Кто силен, кто славен – тот и кесарь.
И христианин Сергей вынужден был согласиться со старым язычником. Потому что язычник смотрел в корень: кто предает своих, тот не может рассчитывать на милость Бога. Будь он хоть трижды Святославович.
И вспомнилась ему история, которую рассказывали заезжие новгородские купцы. О другом князе Святославовиче.

Глава шестнадцатая
Суд князя новгородского Владимира

974 год от Рождества Христова. 
Новгород 

У Великого Новгорода – три главных конца. Людин, Славенский и Неревский. Все три – главные, потому что обитатели их считают так. Это очень по-новгородски – когда все главные.
Людин конец – очень важный. Богатые дворы, большие дома и деревянные улицы. Говорят, его построили самым первым. Старше его только княжье Городище.
Неревский – попроще, зато пошумнее. И народу здесь побольше. Еще его называют Чудским концом.
Словенский конец – отдельно, на другой стороне реки. К нему через Волхов построили мост. Так что если выйдет между концами раздрай, то дерутся иной раз прямо на мосту. И падают с моста прямо в Волхов. Правда, тонут редко.
На Словенской стороне, сразу за мостом, главная часть Новгорода. Его сердце и чрево. Торг. Торговая сторона – самая важная и интересная. Если не считать самого княжьего Городища. Городище – на Людиной стороне. Тут и Детинец, и дворы княжьих ближних людей с челядью и домочадцами. Городище еще называют княжьим градом. Когда-то, быть может, оно стояло на особицу. Теперь к нему со всех сторон подступают дома и дворы. В одном из таких подворий хозяйствует княжий воевода Сигурд. Ярл Сигурд Эйриксон из Опростодира. Знатный нурман и ближник князя Владимира Святославовича Новгородского, которого служивые скандинавы зовут Вальдамаром-конунгом. Новгород же они называют Хольмгардом. Так повелось.
Двенадцатилетний Олав – Сигурдов племянник. Сын его родной сестры Астрид.
Олаву Хольмгард-Новгород нравится. Особенно ему нравится Торг. Здесь всегда весело и интересно. Даже если денег нет, все равно интересно. Тут и зазывалы, и скоморохи, и дудочники. Товар всякий-разный со всего света. Великий город – Хольмгард. Торговый город. Молодой и сильный. В свои двенадцать лет Олав, сын конунга Трюггви, успел повидать немало городов. И немало успел пережить. Сын конунга, отца своего Олав не знал, поскольку родился уже после его смерти. С рождения Олав был беглецом, а потом удача, и без того не слишком расположенная к посмертнорожденному Трюгвиссону, совсем от него отвернулась: корабль их захватили викинги-эсты под водительством некоего Клеркона. Олав был разлучен с матерью и стал трэлем. Однако в рабстве у эстов Олаву жилось неплохо. Для трэля. Вскоре удача вновь улыбнулась Олаву, и он встретил брата своей матери славного хёвдинга Сигурда. Признав племянника, Сигурд выкупил Олава и его друга Торгисля, сына Торольва по прозвищу Вшивая Борода, и привез в Новгород. Правда, здесь он никому не сказал, кто таков Олав. Потому что служил он конунгу Хольмгарда Владимиру, который был в хороших отношениях с конунгом Швеции, а конунг Швеции однажды уже выступил против матери Олава, и только заступничество Хакона Старого защитило мать и сына.
Что же до Торольва, отца Торгисля, то был Торольв воспитателем Олава. Дядькой, как говорят здесь в Новгороде.
Олав и Торгисль дружили с детства. Торгисль был старше, однако признавал главенство Олава, потому что тот был пусть и посмертным, однако – сыном конунга. Друзья вместе скитались. Вместе попали в рабство, когда эстский «морской конунг» Клеркон захватил их корабль, убил Торольва и разлучил Олава с матерью.
Олав в то время был еще очень мал, однако очень хорошо все запомнил. И сейчас сразу узнал своего врага.
– Глянь туда! – прошептал он по-нурмански, дергая за руку своего спутника Торгисля.
– А что там? – спросил Торгисль, уставившись на троих воинов, торговавших у купца-новгородца серебряную чашу. – Хочешь купить чего-нибудь из серебряной утвари? У нас денег не хватит.
– Дурень! – сердито прошипел Олав. – Не на серебро смотри! Не узнаешь, что ли?
– Кого?
Надо признать, Торгисль был немного простоват.
– Это Клеркон!
– Да? – Торгисль мгновенно собрался, ощетинился, будто пес. – Точно, он! – Рука сама потянулась к ножу на поясе… И остановилась.
Трое оружных эстов, опытных воинов. Что им может сделать тринадцатилетний мальчишка с ножом?
Губы Олава презрительно скривились: испугался Торгисль.
– Он – твой кровник! – процедил посмертный сын конунга. – Не хочешь отмстить за отца?
– Хочу, но как? – развел руками Торгисль. – Их трое, у них – мечи. Сила за ними, Олав. Мы не можем биться со взрослыми викингами. За отца не отомстим, а сами умрем. Или – опять в рабство, – Торгисля передернуло от дурных воспоминаний. В доме у эста Реаса ему жилось далеко не так хорошо, как приглянувшемуся хозяевам Олаву.
– Не биться, – бешеным шепотом проговорил Олав. – Не биться, а убивать!
Дальше все произошло очень быстро.
Рядом с торговцем украшениями стояла лавка, где продавали всякий скобяной товар и домашнюю утварь. Среди прочего лежал небольшой топорик, каким удобно сечь кости, разделывая туши.
Олав подошел к эстам поближе. На него взглянули мельком, но, конечно, не узнали.
Да и как узнать в прилично одетом одиннадцатилетнем пареньке пятилетнего мальчишку, взятого шесть лет назад на нурманском кнорре?
Олав спокойно взял примеченный заранее топорик, повертел в руках, будто прицениваясь… И вдруг внезапно, с разворота вогнал топорик в висок Клеркона. Доброе новгородское железо с маху просекло кость и вошло в мозг. Клеркон умер раньше, чем начал падать. Его спутники, пораженные, помедлили лишнее мгновение, прежде чем схватиться за мечи и зарубить Олава. Олав же времени не упустил. Оставив топор в голове Клеркона, он бросился наутек.
Вопли: «Лови! Держи убивца!» – полетели вслед, но тоже припозднились, потому что не всякий мог сообразить, что под «убивцем» подразумевается мальчишка.
Однако многие видели, что Олав пришел на ярмарку вместе с Торгислем. А Торгисль удрать не поспешил, и его схватили. Указал на него торговец скобяным товаром, чей топорик отправил Клеркона в Ирий.
– Говори, маленький нурман, где твой дружок? – закричал один из эстов, хватая Торгисля за горло.
Торгисль схватился за нож, но другой эст выкрутил ему руку:
– Говори, щенок!
Торгисль, может, и сказал бы, да не мог. Только хрипел.
– Эй, отпусти его! – закричал торговец. – Задавишь!
Торгисль, точно, уже ногами засучил…
Эст будто не слышал.
…Древко копья ударило эста по затылку. У эста на мгновение потемнело в глазах. Хватка ослабла, он выпустил горло Торгисля и потянулся к мечу…
Второй удар пришелся по локтю эста. Рука вмиг онемела. Эст даже вскрикнул от боли… Второй эст даже не пытался прийти на помощь сородичу. Копье, которым приложили соратника Клеркона, принадлежало княжьему отроку. Одному из двоих. А третьим, старшим, был опоясанный гридень новгородского князя. Нурман.
Этот оружия не доставал, однако всем своим видом показывал: только дернись – и я тебя прикончу.
Встреться они где-нибудь в море, эст, такой же опытный викинг, как и нурман, не испугался бы принять бой. Но сейчас они были на чужой земле, а нурман – человек здешнего конунга. Чем бы ни закончился поединок – эсту не жить.
– Ты как, малый? – спросил гридень по-нурмански, наклоняясь к Торгислю.
– Ж-живой… – прохрипел тот и закашлялся.
– Что здесь случилось?
Торгисль молча указал на труп Клеркона.
– Это ты его убил? – спросил гридень.
Торгисль замотал головой.
– Это его… – начал второй эст.
– Заткни пасть, – оборвал его нурман.
– Можно я скажу? – попросил торговец скобяным товаром.
Вокруг уже собралась изрядная толпа. В основном – покупатели. Торговцы не рискнули бросить свой товар.
– Говори, – разрешил гридень.
– Этот – ни при чем. Убил второй мальчишка. Поменьше этого. Моим топориком… То есть он мой, потому что мальчишка за него не заплатил! – поспешно уточнил торговец, опасаясь, как бы его не обвинили в соучастии. – Взял будто посмотреть, а потом – хрясь того по голове!
Нурман, раздвинув толпу, подошел к телу. Взялся за рукоять топорика, выдернул без усилий.
– Говоришь, твой топорик? – сказал он торговцу. – Тогда забирай. Только не продавай пока. Суд будет – покажешь.
Нурман повернулся к эсту, баюкавшему ушибленную руку.
– Ты – его родич? – спросил он, кивнув на убитого.
– Да, я из его рода.
– Получишь выкуп. Или убийцу – головой. Когда мы его найдем.
– Этот человек был не простым воином, – сказал второй эст. – Он был вождем, славным хёвдингом.
– Невелика слава – дать себя убить мальчишке, – усмехнулся гридень. – Почему твой товарищ его убил? – спросил нурман у Торгисля.
– Этот человек напал на наш корабль, – ответил Торгисль, задирая голову, чтобы глядеть в лицо гридню. Пятна, оставленные пальцами эста на его шее, постепенно наливались багровым. – Он убил моего отца Торольва по прозвищу Вшивая Борода.
– Я слыхал о Вшивой Бороде, – сказал гридень по-нурмански. – Торольв был настоящим воином. Его сын не таков, раз позволил другому отомстить за своего отца.
Торгисль побледнел от стыда. Понурил голову.
– Как зовут твоего друга? – спросил нурман уже на языке Гардарики. – Где его дом? Как его искать?
Торгисль молчал.
– Говори! – потребовал гридень, опуская руку на плечо мальчика.
Торгисль молчал.
– Это княжье дело, – сказал нурман. – Тебя будут пытать. Огонь развяжет тебе язык!
Торольв вскинул голову, глаза его лихорадочно блестели.
– Пытай меня, попробуй! – выкрикнул он по-нурмански. – Тогда ты узнаешь, достоин ли сын Торольва называться его сыном!
Пальцы нурмана сжали плечо мальчика так, что внутри что-то хрустнуло. Торгисль даже не дрогнул.
– Хорошо! – похвалил гридень по-нурмански. – Меня зовут Торберг, сын Гунда. Я – хирдманн княжьего ярла Сигурда Эйриксона. Тебя не будут пытать, сын Торольва, потому что я знаю, где мог спрятаться убийца. – Затем повторил то же на понятном новгородцам языке: – Я знаю, где можно сыскать головника. А теперь скажи мне, эст, – гридень повернулся к тому из спутников Клеркона, который едва не задушил Торгисля, – почему ты напал на этого парнишку? Может, ты спутал его с тем, кто убил твоего родича?
– Ничего я не спутал, – буркнул эст. – Я что, по-твоему, слепой? Мне сказали, что он – дружок убийцы. Это хорошо, что ты помешал мне его убить сейчас. Я убью его, когда тело моего вождя возложат на костер.
Нурман повернулся к отрокам, кивнул на эста:
– Возьмите этого человека, свяжите его и бросьте в яму!
– Постой! Что вы делаете? – закричал эст, пытаясь вырваться из рук отроков. – Это не меня хватать надо, а мальчишку!
– Тебя, тебя! – заверил нурман. – По Закону новгородскому тот, кто безосновательно напал на свободного человека и пытался его убить, подлежит наказанию. Если же этот человек упорствует в своем намерении убить свободного человека, его следует бросить в темницу. Верно я говорю, люди новгородские?
– Верно! Верно! – поддержал гридня собравшийся люд.
– Ты сам только что признал, что не этот парень убил твоего родича. И ты знал об этом, когда напал на него.
– Ах ты волк нурманский! – закричал эст. – Моего вождя убили! Это мое право – найти и наказать убийцу! На нем кровь моего родича!
– Ты плохо знаешь Закон, эст, – ухмылка Торберга стала еще презрительнее. – Не тебе, чужаку, творить суд на земле Нового Града. Правосудие здесь вершит новгородская старшина и князь Владимир Святославович. Ежели сочтут они, что убийца виновен, его выдадут тебе. Но паренек, на которого ты напал, полностью обелен в этом преступлении. Ты сам так сказал. Так что сидеть тебе в яме!
Отроки вывернули яростно ругавшемуся эсту руки, проворно связали ему локти за спиной.
– В яму его, – распорядился Торберг. И когда эста протащили мимо него, наклонился и прошептал тому в ухо:
– Ты прав, пес. Я нурман. И Торольв Вшивая Борода был троюродным братом сестры моего деда. Так что я очень рад, что твой хёвдинг сдох без оружия в руке, позорной смертью от мясницкого топора в руке одиннадцатилетнего мальчишки. Теперь твой хёвдинг не будет пировать в Валхалле, а будет вместе с собаками жрать отбросы под столом, за которым пируют герои. Возможно, на пару с тобой. Подумай об этом, когда будешь сидеть в яме, – Торберг похлопал связанного по щеке и подмигнул второму эсту, который произнесенного не слыхал, но по выражению лица своего товарища понял: сказано что-то нехорошее.
Попросив рыночного старосту приглядеть за телом Клеркона, эст отправился к тем, кто здесь, в Новгороде, мог считаться его друзьями. И первым из них был богатый купец, городской старшина и выборный тысяцкий боярин Удата. Именно на его подворье всегда останавливался Клеркон, именно ему доставались лучшие товары из добытого Клерконом в виках. Удата поможет…

Княжий воевода Сигурд, нахмурившись, слушал сбивчивый рассказ племянника. Нет, он не осуждал мальчишку. Такой поступок достоин саги. Однако в Хольмгарде вряд ли оценят храбрость Олава. Здешние бонды более всего ценят мир и спокойствие. За убийство свободного человека, не изгоя, здесь карают смертью. Честь не позволит Сигурду выдать племянника, а значит, все будет зависеть от Владимира. Если князь примет сторону хольмгардцев, Сигурду придется бежать. Этого не хотелось. Здесь ему было хорошо, а на родине Сигурда ждали мечи врагов. Правда, в Гардарике есть и другие князья. Да и в стране ромеев всегда рады воинам севера, но тогда придется бросить все добро, а его у Сигурда скопилось немало.
Нарушил затянувшееся молчание Олав.
– Ты много сделал для меня, дядя, – произнес он с достоинством, удивительным для одиннадцатилетнего мальчишки, но вполне уместным для сына конунга. – Если тебе не защитить меня, скажи – и я уйду! – произнес мальчик. – Только дай мне коня и оружие, чтобы я умер как воин, если враги догонят меня.
Взгляд Сигурда был тяжел, как весло большого драккара.
– Я – брат твоей матери, – проворчал ярл. – Ты уйдешь, когда я тебе разрешу. А если тебя убьют, мне придется убить тех, кто это сделал. Это большая работа, которую я делать не хочу. А теперь иди умойся и причешись.
– Зачем? – удивился Олав.
– Потому что я велел! – рявкнул Сигурд.
Когда Олав привел себя в порядок, ярл скомандовал:
– Следуй за мной, племянник.
И широким шагом двинулся к воротам.
Олаву, чтобы поспеть за дядей, пришлось бежать.
Детинец новгородского князя располагался совсем рядом с подворьем его воеводы. Стража у врат приветствовала Сигурда как подобает, однако старший, десятник, тут же сообщил, что князя в Детинце нет.
– Знаю, – сухо бросил Сигурд.
Князь на рассвете поехал встречать возвращавшегося из Плескова дядьку Добрыню.
Это хорошо, что князь еще не вернулся. А особенно хорошо, что нет и воеводы Добрыни. Князь иной раз судит по уму и выгоде, а иной раз – по чести. Добрыня – только по выгоде. А какая выгода ссориться с хольмгардцами из-за мальчишки? А уж если узнают они, что Олав – посмертный сын конунга Трюггви, так и вовсе худо. Многие из тех, с кем дружит князь новгородский, с удовольствием выдадут Олава убийцам его отца. Так что об этом следует помалкивать. И очень хорошо, что Владимир еще не вернулся, потому что сейчас старшая в тереме – его жена Олава. С ней договориться легче. Тем более что она – тезка мальчика.
Олава в Хольмгарде недавно. И она еще молода. Прошлой зимой исполнилось шестнадцать. В Новгороде ее не очень любили, потому что – чужая. Однако Владимир держал ее в чести, ведь она была сестрой ярла Дагмара, который мало того что друг князя, так еще и дал за сестрой хорошее приданое. Если за племянника Сигурда будет просить княгиня, Владимиру трудно будет ей отказать.

– Что тебе нужно, сын Эйрика? – спросила княгиня довольно холодно.
Большой дружбы с Сигурдом у нее не было. Вражды, впрочем, тоже.
Тут Олава заметила мальчика и оживилась:
– А кто это с тобой?
– Мой племянник Олав, – ответил Сигурд.
Он уже понял, что не ошибся, выбрав княгиню, а не князя. Женщины падки на красоту, а Олав действительно очень красив. И то, что держится он с истинным достоинством, только прибавляет ему привлекательности.
– Здравствуй, Олав! – дружески проговорила княгиня. То, что паренек – ее тезка, еще больше расположило к нему сестру Дагмара.
– Здравия и тебе, княгиня, – солидно ответил мальчик. – И многих сыновей. Повезло конунгу хольмгардскому, что у него есть красивая и сильная жена, как ты.
Сигурд ожидал, что княгиня улыбнется, услышав подобное от одиннадцатилетнего паренька, однако Олава не улыбнулась. Легкая тень скользнула по ее лицу.
Владимир был ласков с ней… Однако все равно не пропускал ни одной мало-мальски привлекательной девки.
– Госпожа, – прервал молчание Сигурд. – Мы пришли к тебе за помощью.
– Говори, – разрешила княгиня.
Рассказ о том, что сделал Олав, не отнял много времени. Правда, Сигурд не стал говорить, кто был отцом мальчика. На всякий случай.
Будь на месте Олава уроженка Хольмгарда, она ужаснулась бы содеянному. Но для дочери свейского ярла убийство врага было не преступлением, а доблестью. Скальды пели о детях, отмстивших убийцам родителей. Теперь такой вот юный герой стоял перед сестрой ярла Дагмара. Он был совсем молоденький, но уже красив, как и подобает герою. Глаза синие, как летнее море, а плечи и руки мускулистые, почти как у взрослого.
– Будь моим гостем, – не раздумывая, промолвила княгиня.
Сигурд облегченно вздохнул.
Гость священен. Его надлежит защищать как собственного родича. Теперь никто не посмеет тронуть мальчика. Судить его будет не новгородская старши́на, а сам князь.
А уж князь даст возможность Сигурду выкупить маленького храбреца. Кто такой был этот Клеркон? Какой-то малоизвестный викинг из эстов, которых здесь, в Хольмгарде, называли чудью и многие из которых были данниками хольмгардского конунга. Вряд ли в Хольмгарде у Клеркона найдутся значительные друзья. А Сигурд – воевода Владимира и настоящий ярл. Можно не сомневаться, на чью сторону станет князь.
Сигурд недооценил влияния Клеркона. И недооценил новгородцев. Убийство торгового гостя, оставшееся безнаказанным, могло очень существенно повредить торговым связям Новгорода. Не успело солнце перевалить через макушку неба, как новгородская старшина, поспешно собранная боярином Удатой, приговорила выдать маленького нурмана эстам. Спустя время, достаточное, чтобы съесть миску супу, на главной площади ударило било, созывая народ. И очень скоро целая толпа новгородцев, предводительствуемая Удатой, двинулась к княжьему терему. То, что ни князя, ни Добрыни в это время не было в городе, добавило новгородцам решимости.

У ворот Детинца толпа остановилась. Неудивительно, поскольку ворота были закрыты. По меркам новгородского веча толпа была невелика. Тысячи две-три. Немного. Всего лишь по две дюжины новгородцев на каждого княжьего дружинника. Многие в этой толпе имели при себе оружие, однако они не торопились пустить его в ход. Детинец – не крепость. Однако, чтобы штурмовать княжий двор, нужен веский повод. Иначе беды не оберешься. Поэтому сначала новгородцы крикнули кого-нибудь на переговоры.
Княгиня сама поднялась на стену.
Она достаточно хорошо владела языком славян, чтобы говорить с народом.
– Что привело сюда жителей Новгорода? – спросила она. – Неужели вече недовольно своим князем?
Переговорщиком от новгородского люда вызвался боярин Удата.
Вообще-то Удата был не настоящим боярином. Какой боярин без князя? Однако в Новгороде, Плескове, Ростове и прочих городах, где не князья правили, а народное вече, боярами провозглашали себя многие. Из таких был и Удата.
Самозваный боярин говорил долго и велеречиво, однако суть сказанного была проста.
Новгороду известно, что в княжьем тереме скрывается убийца. Его надлежит выдать. Для свершения приговора.
– А как же суд? – спросила княгиня. – О каком приговоре идет речь, если не было суда?
Суд был, столь же велеречиво сообщил Удата. Судила убийцу городская старшина. Она и присудила единогласно: выдать головника родовичам убийцы. А также не медля выпустить из поруба схваченного беззаконно эста Рионика.
– Про эста твоего мне ничего не ведомо, – ответила княгиня. – А за то, что берешся ты, Удата, командовать на княжьем дворе, тебя самого следует в поруб посадить.
Толпа, пришедшая с Удатой, глухо заворчала. Не понравились им слова княгини. Мало того, что молода она, а мужам зрелым указывает, так еще и выговор у нее неправильный, свейский. Чужой.
– Лучников – на стены, – скомандовал оставшийся внизу, но все слышавший Сигурд. – Ворота укрепить, приготовить кипяток.
Все-таки хорошо, что Сигурд догадался отвести племянника к княгине. Свой собственный двор ему бы не отстоять. Детинец, конечно, тоже не франкский замок. К долгой осаде он не пригоден. Однако некоторое время удерживать у его стен толпу смердов – задача посильная. Тем более что жечь их новгородцы точно не будут. Не принято это. Только выпусти красного петуха – опомниться не успеешь, как все новгородские концы запылают.
– Выдай убивца, княгиня! – чувствуя народную поддержку, решительно заявил Удата. – По Закону это!
– Здесь – княжий двор, – звонким голосом крикнула Олова. – Здесь судит только князь. А в его отсутствие – воевода Добрыня. В отсутствие князя и воеводы – я. А я никакого приговора не выносила.
В общем-то говорила она правильно. Но Удата не согласился.
Преступление было совершено не на княжьем дворе, а на ярмарке, возразил Удата. Ярмарка же подзаконна новгородской старшине.
– Выдай убийцу, княгиня, пока худого не случилось! – воскликнул Удата.
Вот это он зря сказал. Дочь ярла была из народа, в котором женщины без страха берутся за меч.
– Ты угрожаешь мне? – спросила молодая княгиня, и глаза ее сверкнули. – В таком случае я не желаю тебя слушать. Пошел прочь – или я прикажу моим людям стрелять.
Тут только Удата заметил на стене княжьих отроков с луками в руках и сообразил, что дело может дойти и до драки. Драки самозваный боярин не боялся. Однако то время, когда Удата являл молодеческую удаль в первых рядах, уже миновало. Теперь Удата предпочитал командовать, а не бить. Лучников на стене было не так уж много. Но на него, Удату, хватит и одного. Само собой, боярин догадался поддеть кольчужку, но не от всякой стрелы убережет бронь.
– Я – тысяцкий новгородский! – закричал Удата. – Не в меня ты стрелять будешь. Господин Великий Новгород сейчас говорит с тобой!
Тут кто-то за спиной Удаты не выдержал и метнул в княгиню камень. Рукой метнул, не пращой, так что до княгини он не долетел, а безвредно ударил о частокол.
Отроки тут же сдернули княгиню со стены, не дожидаясь повторного броска.
– Не стрелять без команды! – крикнул Сигурд.
Все же прямого столкновения с новгородцами не хотелось. Князь не одобрит. А уж Добрыня и вовсе взбесится.
Прилетело еще несколько камней.
Новгородцы, не видя отпора, осмелели. Прихлынули к стенам, ударили в ворота. Многие знали, что князь с дружиной еще на зорьке покинул Детинец. Значит, защитников внутри – немного.
В ворота застучали бодрее. Но для окованных железом ворот удары дубинами не опасны.
Ведра с кипятком осторожно поднимали по лесенкам и заливали в подвешенные на коромыслах котлы. Достаточно потянуть – и котел с кипятком выдвинется за стену. Останется только дернуть за конец – и котел опрокинется на головы штурмующих.
Сигурд медлил. Тянул время. За князем уже послали. Пока не начали ломать ворота, можно не беспокоиться.
К счастью, настоящего вождя, такого, чтобы возглавил штурм, у новгородцев не было. Толпа больше шумела, чем делала. Немало времени прошло, пока нашлись два храбреца, взявшиеся рубить ворота топорами.
Сигурд дал команду – и добрых молодцев умыли кипяточком. Им повезло: вода в котлах изрядно остыла, и рубщиков ошпарило самую малость.
– А ну отошли прочь! – закричал из-за ворот Сигурд. – Других уже смолой попотчую!
Угроза возымела действие. Кипящая смола – это смерть. Причем смерть страшная.
А народу перед Детинцом все прибывало. Хорошо, улица была не так широка. Все желающие побузить не помещались.
Отроки на вратном забрале присели у котлов, изготовились…
…И тут, перекрывая шум толпы, над головами прокатился рев боевого рога. Княжьего рога.

* * *

– Вину его признаю целиком, – объявил князь Владимир.
Выборные новгородские тысяцкие, а также другие именитые люди, собравшиеся в приемном зале княжьего терема, одобрительно закивали.
Олав, который под присмотром двух дюжих гридней стоял в углу слева от княжьего стола, помрачнел. Зря он прибежал к дяде искать защиты. Теперь не уйти. Умирать не хотелось. Особенно же не хотелось отдаваться в руки эстов. Его убьют на тризне. И, самое страшное, убьют не как воина, а как трэля. И придется ему после смерти прислуживать Клеркону. Нечестно! По справедливости это Клеркон должен прислуживать своему убийце.
«Один! – взмолился мальчик. – Дай мне умереть воином! Я тебе пригожусь!»
Клерконовы хирдманны, числом семеро, оживились. Они не думали, что выйдет так просто. Верно, Удата постарался.
– Слава нашему князю! – воскликнул кто-то. Крикнувшего поддержало еще несколько голосов.
Владимир улыбнулся. Он был неравнодушен к похвале. Даже такой. Потом посмотрел на Добрыню. Его пестун и воевода выждал немного, потом погладил бороду и поднял руку, призывая к тишине.
– Суд свершен, – изрек воевода. – А теперь позвольте, други мои новгородцы, выслушать просьбу моего князя.
Выборные и старейшины обеспокоились. Кое-кто невольно потянулся к мошне. Просьбы князя были довольно однообразны. Князь просил денег. Или – мытных льгот для кого-то из своих друзей, что в сущности тоже деньги.
Добрыня усмехнулся в бороду. Мысли новгородцев для него – как на ладони.
– Такое дело, – пробасил он. – Убивец – ваш, – кивок на взятого под стражу Олава. – Однако по Закону его можно выкупить. Если на то будет ваша воля.
– Не будет на то нашей воли! – тут же закричал кто-то из эстов. – Головой его давай!
Добрыня прищурился, поглядел на эста очень недружелюбно, спросил:
– Обратно в поруб хочешь?
Эст (а это был тот самый, кто душил Торгисля на рынке) под взглядом воеводы сник.
– Не с тобой, чужаком, говорю, – сказал Добрыня. – С почтенными людьми новгородскими. Двадцать марок серебром. Двадцать нурманских марок – за мальчишку. По-моему, это хорошая цена. Как считаете, люди новгородские? И заплатит ее… – Добрыня сделал паузу… – Княгиня наша, Олава Дагмаровна.
– А с чего бы это княгине выкуп платить за чужого татя? – осведомился кто-то.
– А понравился ей мальчонка! – Добрыня одарил народ добродушной улыбкой. – Да и сами взгляните: какой он тать? Может, и убил-то он случайно? Махнул топориком – и на тебе! Аккурат в висок угодил. Бывает ведь! – Воевода развел руками, будто извиняясь. – А мальчонка славный, незлой совсем, сами видите! Ну, почтенные новгородцы, что скажете?
Старшина совещалась недолго. Сошлись: князь мог и своей волей виру назначить. А вот уважил народ, соблюл честь.
– Коли родичи убитого согласны, так и мы не против, – высказался за всех старшина плотницкого конца. – Согласны?
Эсты стояли мрачные. Вира в двадцать нурманских марок – это чуть более десяти гривен. Деньги немаленькие. Однако за смерть свободного новгородца головное в четыре раза больше. Но хитрый воевода так повернул, что не вира это, а выкуп. И тут всякий скажет: хорошая цена. За такую не то что мальчишку – доброго мастера купить можно. И «нет» не скажешь. Это Сигурду-воеводе можно отказать. А княгине откажешь – князя оскорбишь. А князя оскорбишь… Нет, с Владимиром лучше не ссориться. Он хоть и молод еще, а слава у него на севере изрядная. Да и брат княгинин – сам ярл Дагмар. Плюнуть дракону в морду можно. А каково будет, если дракон плюнет в ответ?

* * *

– Благодарю тебя, пресветлый князь, за милость и заступничество! – Гордый ярл Сигурд Эйриксон поклонился в пояс, как никому прежде не кланялся. Его малое подобие, племянник Олав, тоже поклонился. Но не так низко… Что не укрылось от глаз Добрыни. Воевода сделал отметку на бересте памяти: вызнать, что за мальчишка. Очень уж он не похож на трэля. Чувствуется гордая кровь…
Однако князь ничего не заметил.
– Воеводу Добрыню благодари, – добродушно сказал Владимир. – Он все придумал. А пуще того – княгинюшку мою. Очень просила она за мальца. Хотя… – Владимир улыбнулся, – по чести сказать: я бы и так его не отдал. Он – родня твоя, Сигурд. А ты – мой воевода. Значит, и парнишка – тоже мой. Где ж это видано, чтоб своих чужим отдавать? Верно, дядька?
– Истинно так! – прогудел Добрыня. – От своих отступиться – удачу потерять. Такое богам не любо!
– Племянника твоего возьму в детские, – решил Владимир. – Чую в нем доброго воина. И то сказать: кто за зло мстит бесстрашно, тот и добро не забудет. Пойдешь ли ко мне, малой?
– Меня зовут Олав Тр.. – звонко начал мальчик. И споткнулся на слове. Хотел сказать: Олав Трюггвисон, но вспомнил, что дядя сурово наказал: ни слова об отце. Не время еще.
– Меня зовут Олав, и мне честь – послужить такому конунгу, как ты! Клянусь молотом Тора: я сторицей верну тебе долг жизни и крови!
Ближние дружинники Владимира, собравшиеся в горнице, одобрительно закивали. В большинстве своем скандинавы, они видели в Олаве не одиннадцатилетнего мальчишку, а воина, доказавшего свою храбрость и удачу. По их закону взять жизнь кровника – не убийство, а право. А уж убить оружного воина втрое больше себя мясницким топориком… Возможно ли такое без помощи богов? А кого любят боги, у того будет все: деньги, слава, верная дружина.
– У него стать конунга, – шепнул своему соседу-свею нурман Торберг. – Быть ему великим вождем.
– Если его кровники убитого не прирежут, – шепнул в ответ дан.
– Ага! – ухмыльнулся Торберг. – Кишка у них слаба – против князя пойти. Мальчонка теперь – княжий. А князь наш за своих шкуру спустит и к воротам прибьет. Так-то!

Глава семнадцатая
Чужая невеста

Киев. 
Лето 975 года от Рождества Христова 

О том, что отец привез его подружку в Киев, Славка узнал от девки-чернавки, посланной самой Улькой. Не медля, Славка оседлал Разбойника и двинул на Щекавицу, где жили родичи Горомута. На подворье Славка девушку не застал – нашел неподалеку, на вечерних посиделках.
Примерно с десяток девок, рассевшись на скамеечках, вкопанных в тени приземистого, в пять обхватов, священного дуба, сучили пряжу и болтали.
На девушек благосклонно взирал малой божок Симаргл, вырезанный кем-то без особого почтения в виде добродушного пса с зачаточными крылышками на бурой спинке.
К дубу вела только одна улочка в две сажени шириной. На ней толклись с полдюжины парней и делали вид, что девки их совершенно не интересуют. Однако улицу перегораживали – мимо не пройдешь.
Славка, однако, даже не подумал сдерживать жеребца, и Разбойник, завидев чужих, заступивших дорогу, сердито раздувая ноздри (Ну? Кто посмеет встать у меня на пути?), пошел резвой рысью прямо на парней.
Те, по большей части – мастеровые да из младших купцов, – увидевши надвигающегося на них боевого коня, на котором горой возвышался опоясанный гридень в сдвинутом на затылок нурманском шеломе, вмиг освободили дорогу, и Славка торжественно въехал под дубовую сень.
Девки восхищенно ахнули.
Улька же зарделась, сунула кудель подружке и встала.
Славка красиво, как настоящий степняк, стек  с коня наземь, подхватил Ульку, шепнул: «Здравствуй, моя ладо!» – легко, будто невесомую, поднял на вытянутых руках и опустил на конскую холку. Затем так же легко вновь оказался в седле.
Жеребец недовольно фыркнул: не одобрил дополнительную ношу. Но Славку его мнение не интересовало. Движение колена – жеребец, перебрав ногами, как танцор-скоморох, развернулся на месте и пошел коротким скоком вверх по улице, вынудив хлопцев опять податься в стороны.
Выехали к воротам, за которыми лежала дорога на Вышгород. В ворота неторопливо вползали селянские телеги. Сейчас два таких воза плотно перегородили путь. Трое дружинников без спешки объявляли груз и собирали мыто. Старший над ними, степенный пожилой гридень из тех, что служили еще князю Игорю, надзирал. Будь Славка на коне один, поднял бы жеребца и перемахнул через телеги, но под двойным грузом – не рискнул. Остановился. Гридень, здешний, щекавицкий, на Славку глянул равнодушно, а вот отроки засуетились, разогнали телеги, чтоб Славка мог проехать наружу.
По ту сторону ворот Славка снова пустил коня вскачь, съехал со шляха и поднялся на взгорок. За взгорком стояла роща: старые редкие деревья, а между ними – малинник. Еще дальше была полянка, на которой сочился из земли родник и стоял деревянный Волох с голодным черным ртом и свежим, невесть откуда взявшимся ромашковым венком у деревянного изножья.
Славка спешился, снял с коня Ульку, сунул Волоху в рот медную затертую монетку (на всякий случай), вынул из сумы и расстелил на травке синее корзно, снял тяжелый воинский пояс, уселся и с удовольствием стянул сапоги.
– Располагайся, – предложил он Ульке, похлопав ладонью рядом с собой.
Однако девушка приглашением не воспользовалась: так и осталась стоять.
Славка встал, подошел к ней, обнял.
Улька уткнулась лицом в Славкину рубаху и вдруг расплакалась.
– Ты чего? – изумился Славка.
Улька разревелась еще больше.
Славка решительно оторвал ее от груди (она сопротивлялась), взяв ее голову в ладони, заглянул в мокрое лицо.
– Ну вот еще… – пробормотал он обескураженно. – Улька-Улита! Я что, обидел тебя?
– Не-а… – всхлипнув, проговорила Улыса. – Ты хороший, Славка… Это у меня… Я… Меня батя замуж выдает! – наконец выдавила она и расплакалась еще пуще.
– Вот те на… – пробормотал Славка. Он был обескуражен. – А за кого?
– За сына смоленского купца. Юнеем зовут.
– А ты как… Хочешь ли?
Улька замотала головой:
– Не хочу. Батюшка говорит: купец тот дюже богатый, а парень у него – хороший. Добрый. Только мне все равно. Я этого Юнея и не видела никогда. Я тебя люблю! Я бате сказала… Соврала, что я от тебя непраздна.
Славка крякнул и отпустил ее.
– А Горомут – что? – спросил он.
– Сказал, что ты – славный гридень. А от гридня княжьего девке понести – не позор. Только ты, сказал, все ровно меня замуж не возьмешь. У брата твоего старшего до сих пор жены нет: родители твои всем сватам отказывали. А ты хоть и младший, но все равно нам не ровня. Правду мой батюшка сказал? Может… Хоть бы и младшей женой? – Она с надеждой поглядела на Славку.
– Эх, любо моя… – Славка вздохнул. – У нас, христиан, только одна жена. (И почему такая несправедливость?)
– Значит, не возьмешь, – обреченно проговорила Улька.
– Не позволят мне.
– Угу.
Не возьмет ее Славка. Матушка не позволит. Батя разрешил бы, однако жену огорчать не станет. В дворне говорили: когда батя сестру Йонаху отдал, матушка из дому ушла. Потом, правда, вернулась, но все равно. Еще надо сказать, что Славке не очень-то хотелось на Ульке жениться. Она славная и желанная, но… Вот кабы он мог много жен иметь, тогда другое дело. А уж коли только одна, так… не Улька.
– Ну тогда… – Улька решительно распустила поясок, быстро стянула через голову сарафан и исподнюю рубашку, встала перед Славкой, голая, белая, гордая – вздернутый круглый подбородок, вздернутый носик, вздернутые вверх маленькие сосочки на вздымающихся от частого дыхания небольших – ладонью накрыть можно – грудках.
Славке нестерпимо захотелось так и сделать: накрыть их ладонями, опрокинуть Ульку навзничь, разбросать в стороны белые ножки и…
Но он отвернулся. Верней, повернулся к суровому ликом Волоху, не спеша снял с шеи нательный золотой крест. Поцеловал и опустил в сапог. Потом поклонился в пояс и сказал торжественно:
– Будь свидетелем, Щедрый: беру я эту деву не принуждением, не силком, а по любви. Пусть кровь ее станет даром тебе, а ты благослови ее чрево и дай ей вдоволь женского счастья!
Затем наклонился, взял с травы ромашковый венок и торжественно возложил на светлые косы.
И лишь после этого, глядя только в мокрые Улькины глаза, распустил гашник.

К вечеру Славка отвез Ульку в город. Расстались они очень нежно. Печали не было. Свадьбу сыграют только осенью, в хорошее время. Оба знали, что до той поры они встретятся еще не раз и им будет хорошо. А лето – оно для молодых долгое…
Возвращаясь домой, Славка заглянул в церковь на Горе. Исповедоваться.
Кому другому святой отец Герминий мог бы и отказать, но не сыну воеводы Серегея и боярыни Сладиславы. Выслушал грешника (не в первый раз и, что поделать, не в последний) и отпустил грехи.
Да и как не отпустить? Оттолкнешь парня – он и сойдет с пути истинной веры. И на ком тогда грех? На пастыре.
Герминий не один десяток лет прожил среди язычников, гоним был не единожды, претерпел за слово Божие много, видел страшное: как сотнями уходили от истинной веры новокрещеные язычники, усомнившиеся в том, что Христос сильнее их поганых идолов. Знал настоятель: главное, что привлекает язычников к истинной вере, – не спасение души, а убежденность в том, что Христос принесет им удачу более, нежели какой-нибудь Сварог или Даждьбог. Посему важен для просвещения неверующих юный воин Богуслав. Всякий, взглянув на него, видит, сколь щедро одарил его Бог. А еще щедрее – отца его, боярина Серегея, что один лишь спасся в страшной сече на острове бесовского Хорса. Думают язычники: своих верных не спас ложный бог Хорс, а Христос – спас.
Герминий знал, что на самом деле – все не так. Хоть и не кланяется идолам воевода Серегей, а не истов он в вере. Жена его отмолила, боярыня Сладислава. Вот в ком вера глубока и сильна. Даже удивительно такое – в женщине. Хотя и боярыня небезупречна. Горда очень. Хотя это простительно, если вспомнить ее происхождение.
Герминий, исповедник всей семьи воеводы Серегея, знал тайну Сладиславы, внучки булгарского кесаря. И готов был прощать ей более, нежели кому другому. Потому что Герминий сам был булгарином и высоко чтил кесаря Симеона, не отдавшего булгарскую церковь алчным константинопольским иереям.
Однако гордость – грех тяжкий, и сулит он грешникам многие беды и в этой жизни, и в Жизни Вечной.

* * *

Собрались малым советом. Без думных бояр, без воевод и ближников из старшей дружины. Только сам князь, Свенельд, Артём и Блуд.
Собрались из-за Владимира, князя новгородского. Известно стало: собирает Владимир рать из северных викингов. А на кого рать – неведомо. Может, на франков пойдет, может – на англов… А может, двинет войско на обидевший его Полоцк? Или еще куда… Любое приращение новгородского князя – для Киева убыток. Да и не люб Ярополку полубрат. С детства не люб.
– Опасен он, – пробасил Свенельд. – Неспроста он к Рогнеде сватался. Хочет под себя весь наш север взять. Сначала – Плесков, потом – Полоцк. Этак и до Смоленска доберется.
– Роговолт Полоцкий ему отказал, – заметил Артём, который приязни своей к Владимиру не скрывал, хотя и не был его сторонником.
– Сегодня – отказал, завтра – не откажет, – буркнул Свенельд.
– Больше Владимир к Рогнеде свататься не будет, – возразил Артём. – Она его оскорбила. А Роговолт Полоцкий…
– А Роговолт и так сидит как самовластный князь! – недовольно произнес Ярополк. – Где это видано, чтобы в пределах державы были такие вот независимые князья. Черниговский да Туровский хоть мне кланяются, а Роговолт дань не шлет – только подарки. А Владимир и вовсе ведет себя как конунг нурманский. Нигде такого нет. Ни у ромеев, ни у булгар, ни у ляхов. Один Бог на небе, один правитель не земле.
– Роговолт испокон на Полоцкой земле сидит, – вступился за старого варяжского князя Свенельд. – Он Киеву всегда помогал и власти его не оспаривал. Другое дело – Владимир.
– А что Владимир? – подал голос Артём. – Новгородцы сами его в князья попросили. И Святослав ему Новгород отдал. Святослав одобрил…
– А я не одобряю! – отрезал Ярополк.
– Верно, – прогудел Свенельд. – Много силы набрал Владимир. И дядька его Добрыня – хитрован знатный. Не верю я им.
– Владимир – твой брат, княже, – напомнил Артём. – Не станет он против тебя злоумышлять.
– Откуда ты знаешь? – спросил Ярополк.
– А кому, как не воеводе Артёму, о Владимировых замыслах знать? – елейным голосом протянул Блуд. – Воевода Артём у Владимира одесную сидел, меды сладкие пил, здравицы ему возглашал… И полный воз подарков из Новгорода привез. Верно, воевода?
Артём одарил Блуда свирепым взглядом. Вот ведь пес. Хотя и про «одесную» и про подарки – все правда.
Артём отвозил в Новгород золото. Не своей волей – по поручению Свенельда. Доброе злато, добытое отцом Владимира, великим князем киевским Святославом, погибшим на Хортице от печенежских стрел. Не все злато, конечно. Малую долю, отделенную от общей добычи. Однако и малая доля эта оказалась немалой.
И то правда, что Владимир тогда обласкал Артёма и одарил щедро. На пиру рядом с собой сажал, лучших девок в постель подкладывал, другом называл. Артём знал: Владимир был искренен.
Хоть и служил воевода Артём брату Ярополку, воином был славным. А это Владимир ценил. Вдобавок – был Артём сыном воеводы Серегея, который когда-то помог Владимиру на новгородский стол сесть. Так что и князь новгородский, и воевода его Добрыня Артёма как могли чествовали.
И то правда, что, когда уезжал Артём, Владимир отцу его тоже дары отправил и пожелал выздоравливать скорее. И дядька его Добрыня – тоже. Оба они к Серегееву роду расположены. Владимир ценил воина славного, а Добрыня – воеводу, что мог потеснить при киевском князе Свенельда, который Владимиру уж точно не друг.
Словом, Артёма одарили, а вот Ярополку – шиш. Владимир как-то на пиру по-дружески Артёму сказал: «А что, мой меньший братец-то себе небось вдвунадесятеро захапал против той доли, что ты привез?»
Артём тогда промолчал. Но он знал, что даже доля его отца была больше, чем привезенное Владимиру.
Сволочь этот Блуд!
– Глупости болтаешь, боярин! – вступился за Артёма Свенельд. – Но дело от того не меняется. Надобно Владимиру крылья подрезать.
– Как же это сделать? – спросил Ярополк.
– А ты пошли ему грамотку, – предложил Свенельд. – И в грамотке той отпиши, что князь в Новгороде тебе более не надобен. Но из уважения к воле вашего батюшки ты согласен оставить его наместником для сбора дани, размер коей ты в грамотке и укажи.
– Не годится так, князь-воевода! – запротестовал Артём. – Рогнеда его оскорбила. Теперь мы его унизить хотим! Да после такого послания он уж точно врагом Киеву станет!
– Лучше явный враг, чем тайный, – спокойно произнес Свенельд.
– А по мне так Владимира лучше в друзьях иметь! – возразил Артём. – Я его знаю: он – воин сильный и удачливый. И в битвах силу свою показал не единожды.
– Это в каких же походах? – брезгливо скривился Ярополк. – В набегах разбойных вместе с дружками-свеями?
Артём посмотрел на безусое, как у брата Славки, лицо киевского князя…
И промолчал.
Молод Ярополк. И завидует славе старшего брата. Потому говорить больше не о чем. Примет князь предложение Свенельда.
– Правильно говоришь, княже! – поддакнул Блуд. – Богат Новгород. Две тысячи гривен может заплатить, а то и три!
– Не будет Владимир ничего платить, – не сдержавшись, буркнул Артём.
– Тем хуже для него, – сказал Свенельд. – А насчет удачи его ты, воевода, не тревожься. Разве нет у нас своих воителей с немалой удачей?
Артём опустил взгляд.
«Если это про меня, – подумал он, то я воев против Владимира не поведу. Гнусно это: брат на брата».
Свенельд будто угадал его мысли. Подождал, пока Артём поднимет голову, поймал его взгляд и еле заметно качнул головой: не ты. Потом сказал веско:
– Дозволь, княже, с тобой наедине поговорить.
Блуд оскорбленно вздернул бороду. Артём тоже обиделся: неужели Свенельд думает, что он о Владимире печется, а не о Киеве?
Ярополк тоже малость удивился, но просьбу Свенельда уважил.
Артём и Блуд покинули палату одновременно. Впрочем, Блуд посторонился: пропустил Артёма вперед. И оглянулся. Вдруг князь все же позволит ему остаться? Очень интересно было Блуду: что такое задумал Свенельд?
Но Ярополк глянул сурово – и пришлось боярину уйти восвояси.

Артёма тоже весьма интересовало, что же такое задумал Свенельд. Вернувшись домой, он рассказал отцу о том, что было на совете.
Конечно, все, сказанное в кремлевской палате, было тайным, однако ж Артём полагал, что батя его достоин доверия не менее, чем двуличный моравский боярин.
Кроме отца при разговоре присутствовали старый Рёрех и парс Артак. Но эти двое были не из тех, кто может выдать тайное. А вот подсказать что к чему – могли.
– Свенельд – хитер, как лис, – проскрипел Рёрех. – Но он худого не сделает. Чай, не нурман – варяг природный.
– Это точно, – согласился воевода Серегей и ухмыльнулся.
Воевода был доволен. Похвастался Артёму, что соревновался в стрельбе из лука со Славкой и выиграл. Правда, лук у воеводы был послабже, однако еще полгода назад батя и такой не осилил бы. А теперь клал за сто шагов две стрелы из трех в бычье кольцо.
Сам Артём в такую безветренную погоду в бычье колечко не промахнулся бы ни разу. И не со ста шагов, а с двухсот. Но за батю порадовался. Знал: очень хочется воеводе вернуть хоть часть прежней силы.
А Артёму хотелось бы обрести хоть часть батиного разумения. Главная сила воеводы – не в руках, а в разуме. Другие бы сказали: в удаче. Но Артём полагал, что удача переменчива, сила может иссякнуть, а вот разум – он с тобой всегда.
– Верно ты сказал, Рёрех. Свенельд худого не сделает, – повторил Серегей. – Себе не сделает. Забыл, старый, кому Святослав князя нашего доверил? Не Свенельду, а Артёму нашему. А Свенельда он с собой увез. Потому что помнил, как в его младые годы Свенельд да Ольга именем его правили. Но Ольга – она о сыне своем и о внуках пеклась, и Свенельд об этом знал. А теперь Ольги нет. И Святослава нет. А есть Свенельд, который за Ярополка думает. И решает в Киеве тоже не Ярополк, а Свенельд.
– И что в этом плохого? – спросил Артак. – Свенельд стар и мудр. Ярополк молод и неопытен. Пусть учится у старших.
– А то ему более не у кого учиться, кроме как у Свенельда, – проворчал Серегей.
– Например – у тебя, – ухмыльнулся Рёрех беззубым ртом.
– Вот именно, – не принял шутки воевода. – Ярополк меня позвал, а Свенельд – оттер. Я в советчиках княжьих ему не нужен. Блуд – годится, потому что – Блуд. Артём подходит, потому что тоже молод и прям. А я Свенельда насквозь вижу. И крутить князем не позволил бы. Вот скажи мне, старый: почему Свенельд Ярополка против Владимира настраивает?
– Потому что Владимир сам бы на киевский стол сел с охотой, – ответил Рёрех. – И для Киева это, может, и лучше было бы. Владимир – он за старых богов, а Ярополк… Его ваша ромейская вера ослабила. Нет в нем варяжского духа. Князь должен ворогов бить, а не в тереме сидеть!
– Не вера его ослабила, а бабка! – вмешался Артак. – Кабы Ярополк у отца учился, он бы по-другому правил. Вон Артём наш – сызмала в походах. И вера ему ничуть не мешает ворогов бить.
– Согласен, – кивнул Серегей. – Владимир – нелучший князь. Просто он старше. И опытнее. И дядька его Добрыня – тоже не лыком шит. Но до сих пор они волю Святослава уважали и козней Ярополку не чинили.
– Силы у Новгорода не те, чтоб с Киевом тягаться, – заметил Артём. – А если бы он породнился с Роговолтом…
– Не породнился бы. Я Роговолта хорошо знаю. Он о своем княжестве и о своей независимости печется. Потому Ярополк ему ближе Владимира, что Киев дальше Новгорода.
– А что бы ты сделал, батя, на месте Ярополка? – спросил Артём.
– Я бы, сынок, первым делом Владимира из Новгорода убрал. Уж больно крепко он там прижился. И со свеями да нурманами – в большой дружбе. Я бы переселил Владимира куда-нибудь поближе. Дал бы ему земли ну хоть на границе с ляхами. Пусть будет щитом между нами и князем Мешко. Ляхи нынче – христиане.
С ними у Владимира дружбы особой не будет. Не то что с нурманами и свеями. Да и присматривать за ним здесь удобнее. Но это – не главное. Главное – я бы его в Киев почаще звал. Советовался. Уважение выказывал. Дядьку его Добрыню тоже привечал. Но это я. А Свенельду такие советчики при Ярополке не нужны. И Владимир ему не нужен. Случись что с Ярополком, Владимир – первый претендент на киевский стол. И он Свенельду такой воли, как брат, точно не даст.
– А почему – Владимир? – спросил Артак. – Есть ведь еще Олег. Законный сын.
– Это у вас, парсов, Олег был бы важнее Владимира, – сказал Рёрех. – А по-нашему если отец сына от наложницы или иной бабы признал и в род ввел, так он ничуть не хуже, чем остальные.
– Ну не скажи, дед! – запротестовал Артём. – Все же разница есть – от кого сын рожден: от княжны или от холопки.
– Разница есть, – согласился Рёрех. – Только между Владимиром и Олегом и другая разница имеется. И немаленькая. Владимир в Киеве не бывал с тех самых пор, как в Новгород княжить уехал. Однако ж молва о нем идет такая, что муж он храбрый и опыта немалого, потому что он – «морской конунг», водитель дружин. А Олега в Киеве видели не раз, его знают здесь, да только знают и то, что ничего славного он покуда не совершил.
– Так он же еще отрок по годам! – возразил Артём.
– То-то и оно, – кивнул Рёрех. – Поставь их рядом, отрока и воителя, – и киевское вече единым голосом Владимира выкрикнет. Ну, может, ваши христиане и против будут, только их покуда меньше, чем верных старым богам. Да и христиане понимают: Киеву нужен сильный князь, а не такой, как Олег.
– Однако Ярополка киевляне приняли, – напомнил Артём. – А он тогда не старше Олега был.
– Тут другое, – сказал Рёрех. – Ярополка на стол сам Святослав посадил.
– А если за Олега Свенельд слово скажет?
– Не скажет, – отрезал Рёрех. – Варяги у меня были – из Овруча. Гостинцы принесли и так… поговорили. Скажу так: не ладят Святославович со Свенельдичем. Земли там спорные или что, однако лада между соседями нет. Не станет Свенельд поднимать того, кто с его Лютом недружен. Но и Владимира Свенельд не хочет, потому что Владимир и дядька его сами все решать станут, а не по Свенельдовой подсказке. Потому я думаю так: хочет Свенельд крылышки Владимиру подрезать. И о том они с Ярополком и толковали.
– Это понятно, – согласился Артём. – Только ты мне вот что скажи, дядька Рёрех, если с князем нашим что-то случится, кто тогда на киевский стол сядет?
– А хоть бы и ты, – усмехнулся старый варяг. – Или вот батька твой.
– Лют, – негромко произнес воевода Серегей. – Лют сядет. И я его поддержу. И ты, Артём, его поддержишь, потому что он – хоть и не Святославовой крови, а муж достойный. И Свенельд – за ним. И в Киеве его знают и любят. Хорошим князем будет Лют… Если Ярополка не станет. И если не будет силы у его брата Владимира. Но мы с тобой, сынок, должны позаботиться, чтобы Ярополк – жил. Если ты помнишь: оберегать его тебе когда-то сам Святослав велел. А чтобы не показалось Свенельду что один лишь Ярополк стоит преградой между Лютом и великокняжьим столом, надо, чтоб был жив Владимир Святославович.
– Может, упредить его, что против него злое затевают? – предложил Артём.
– Нет! – отрезал Серегей. – Во-первых, ты, сын, Ярополку присягнул, и выдавать его тайны Владимиру – это предательство. А во-вторых, – тут воевода усмехнулся, – Владимира и без тебя предупредят. Можешь не сомневаться: у Добрыни в Киеве соглядатаев – не один десяток. Небось и в тереме у князя соглядатай сыщется. Найдется кому весточку послать.

Соглядатай сыскался. И весточки новгородскому князю прилетели вовремя. Припоздал сам князь Владимир.

Глава восемнадцатая
Постыдное бегство

Новгород. 
Осень 975 года от Рождества Христова 

Владимир бежал. Бросив добро, нажитое мечом и торговлей, бросив богатый двор в вольном Новгороде, холопов, челядь, наложниц. С одной лишь малой дружиной, поднятой поспешно, да молодой женой, тоже вынужденной оставить почти все свое добро, кроме самого ценного. Впрочем, дочь свейского викинга умела быть скорой, когда того требовали обстоятельства. Сейчас – требовали.
О том, что на подходе киевское войско, Владимир узнал, лишь когда это войско уже было в одном переходе от Новгорода. Вестник из детских, тот самый мальчишка Олав, племянник Сигурда, греб всю ночь, чтобы поспеть раньше врагов.
Воевода Сигурд, чьи люди и заметили киевлян уже в пределах новгородской пятины, сообщал, что задержать ворогов не сможет. Рать идет многотысячная и отборная. Ведет ее матерый воевода Лют Свенельдич. Этого не обманешь. Пять сотен Сигурдовых хирдманнов его не остановят, только погибнут без толку. Так что Сигурд уводит своих к Чудь-озеру, чтобы потом соединиться с дружиной Владимира.
Решение это было верное. Люди Сигурда Владимиру нужны сейчас больше, чем Одину. Эх! Как некстати пришелся этот внезапный наезд киевлян!
То есть в том, что киевское войско придет, Владимир не сомневался. Как еще мог ответить киевский князь Ярополк на решительный отказ платить Киеву дань?
А чем еще, кроме отказа, мог ответить князь Владимир, когда привезли ему грамотку, написанную булгарским письмом, и в грамотке той, скрепленной печатью великого князя киевского, объявлялся Владимир не князем новгородским, а наместником  киевским? Да еще и именовался оскорбительно младшим  братом.
Владимиру в ту осень исполнился двадцать один год. Отличный возраст для воеводы и князя. И уже есть изрядный опыт, как воинский, так и – правителя.
А Ярополк? Для Владимира он был и остался младшим братом, всегда уступавшим ему в потешных схватках. И вся слава Ярополка – киевский стол, завещанный ему отцом.
Однако отец в Ярополковы годы уже стяжал славу «пардуса», а за его сыном от угорской княжны – ни одного победоносного похода. Печенегов от Киева отгонять – не в счет. Щенок нахальный! Владимира, первенца Святославова, – младшим братом! Владимира, которого отец князем  поставил над всеми новгородскими землями, – наместником!
Владимир, как грамоту прочитал, так чуть дружину не поднял: на Киев!
Дядька Добрыня отговорил. В общем, правильно отговорил. Не та у Владимира сила, чтоб на Киев идти. Малая дружина – полторы тысячи воев, из коих опоясанных гридней и двух сотен не наберется. Еще скандинавов Сигурдовых – полтысячи. Да сами новгородцы… Но эти только глотки на вече драть горазды. Исполчить их против Киева – это вряд ли. Тут одного желания Владимира маловато. Чтобы Господин Великий Новгород забыл о выгодах, ему великая цель нужна. Мол, не просто так, а за правое дело встаем. Тогда, может, и встанут. И даже раскошелятся. Но при уверенности в будущей победе.
Отмстить за обиду Владимира – это для новгородцев не цель. Тем более, когда речь идет о киевском князе и киевской силе.
«Не торопись, – сказал Владимиру дядька. – Ответь Ярополку посуровее, и ходить никуда не понадобится. Он сам и прибежит. А мы уж его встретим».
Так Владимир и поступил. Написал свою грамотку. Не иноземным булгарским письмом, а старыми рунами-резами – на бересте, но слова в ней были не менее оскорбительны. Мол, на стол новгородский Владимира отец посадил, а не младший  брат. А потому Киев Новгороду – не указ. И не будет от старшего  брата Ярополку ни дани, ни уважения.
Отправили грамотку и стали думать, как получше встретить Ярополка с воинством. Полководческий дар брата Владимир ценил невысоко, но нельзя не признать, что у Киева силенок поболе, чем у новгородского князя. Следовало искать союзников, собирать воев, готовить ополчение.

Одного только не предполагал Владимир. Того, что киевское войско двинулось в поход раньше,  чем в Киев пришел ответ новгородского князя.
Владимир вообще не ждал от брата быстрых действий. Он полагал (и не без оснований), что Ярополк еще слишком молод, чтобы править самовластно. Значит, будет советоваться со своими боярами. А боярский совет в Киеве велик и разномастен, чтобы действовать быстро и решительно. По крайней мере так говорили Владимиру. К тому же среди киевских бояр были и те, кто явно или тайно был на стороне Владимира.
Пока думные будут думать, зарядят осенние дожди, а там – распутица и полная невозможность послать войско для вразумления Владимира.
Словом, Владимир не ждал «гостей» из Киева раньше ледостава. А вернее всего, думал он, киевляне придут весной, по высокой воде. Но даже если и двинет Ярополк своих воев по зимникам, тоже не беда. За несколько месяцев можно собрать ополчение из охотников. К середине осени вернутся из виков нурманские хёвдинги, среди коих у Владимира немало друзей. А еще больше друзей у его золота. Так что, если решит Ярополк наказать единокровного брата зимой – милости просим!
Ошибся Владимир. И дядька его, пестун и воевода Добрыня Малкович, тоже ошибся. Недооценили противника. Вернее, одного из них – князь-воеводу Свенельда и его влияние на молодого киевского князя.
Свенельд решил, Ярополк одобрил.
К тому времени, когда в Киев пришло известие, что Владимир не желает быть наместником Киева в Новгороде, а желает сидеть на новгородском столе независимо, лодьи с киевскими ратниками под началом Люта Свенельдича уже шли по Двине. Да так проворно летели, что опередили Владимировых соглядатаев.

* * *

Пять тысяч киевских дружинников вошли в Новгород ранним утром. Стража из городского ополчения безропотно открыла им ворота. Так же безропотно указала путь к княжьему терему-Детинцу.
Владимира там уже не было.
Однако постель князя была, можно сказать, еще теплой.
Лют сердито сплюнул на голову белого медведя, шкурой которого был выстелен пол в опочивальне Владимира, но гнаться за беглецом не стал. Бесполезно. Княжья дворня (холопов, ясное дело, Владимир с собой не взял) сообщила, что князь с женой и гридью ушли еще затемно. Их уже не догнать. Киевляне гребли всю ночь, чтобы поспеть неожиданно. Устали. А у Владимира гребцы – свежие.
Утешились, пограбив княжье подворье.
Затем собрали вече. Объявили волю Киева.
Вече приняло эту волю спокойно. Пять тысяч бронных дружинников стояли кругом: руки на мечах, луки у бедра. Глядели грозно и страшно. Испугался вольный Новгород. Не рискнул спорить. Тем более что и князь пример покорности подал: сбежал.
Через две седьмицы Лют ушел, забрав с собой дани на две тысячи гривен и оставив взамен двух Ярополковых наместников, десятка два тиунов и дружину в семьсот клинков.
Ушел не в Киев, а к Варяжскому морю: немножко потрясти чудь (новгородских, кстати, данников), а затем сплавать в Упсалу – поторговать. А по дороге, глядишь, еще кое-какими товарами разжиться. Четыре с лишком тысячи отборных воинов многое могут… наторговать.
Лют был настоящим варягом. То есть повадкой мало отличался от викинга-скандинава. А викинг платит за товар только в одном случае: когда не может взять его бесплатно.

Владимир, узнав, что Лют наконец убрался, послал в Новгород человека с вопросом, ждут ли его новгородцы? Коли ждут, так он придет.
Новгородцы ответили отрицательно: мол, коли сбежал, так и бегай дальше.
Владимир в сердцах порвал бересту и ушел в Сюллингфьёрд. К Дагмару.

* * *

Через три месяца после того, как в Новгороде переменилась власть, в ворота Блудова подворья в Родне постучался путник-кривич. Его принялись было гнать, но путник показал особую монету, и его впустили. Самого боярина в то время в Родне не было.
Ключник, бывший на подворье за старшего, послал оповестить господина, путника велел принять как гостя, помыть, накормить и спать уложить в хоромах, а не на конюшне, где обычно устраивали всякую голь.
Боярин прискакал на следующий день. Затворился с путником в горнице и говорил почти до полудня.
Позже путник уехал, а боярин позвал ключника и приказал сурово:
– Если кто сболтнет лишнего – язык вырву. Тебе – первому.

* * *

– …Князь мой благодарит тебя сердечно за предупреждение.
Сейчас те, кто видел путника-кривича у ворот, пожалуй, не признали бы его. Приниженной повадки смерда как не бывало. Перед боярином стоял уверенный в себе муж. Не смерд – воин.
– Прими сей скромный дружеский дар! – Кривич протянул Блуду золотой крест в четверть нурманской марки весом, изукрашенный крупными рубинами.
– Франкская работа? – спросил Блуд, принимая и разглядывая крест.
Кривич пожал плечами.
– Тебе нравится? – спросил он.
– Дорогой дар, – Блуд коснулся губами креста. – И цены немалой.
– Мой князь ценит друзей, – сказал кривич. – Будь ему другом – и благодарность его превысит твои ожидания.
– Я и так друг твоему князю, – заверил Блуд. – Разве я это не доказал?
Кривич покачал головой.
– Пока ты лишь оказал князю услугу, – произнес он строго. – От друга князь потребует большего.
– Чего же? – Блуд насторожился.
Если Владимир потребует убить Ярополка, Блуд откажет. Слишком опасно.
– Свенельд, – сказал кривич. – Сделай так, чтобы князь прогнал его.
– Это будет непросто, – Блуд сделал вид, что размышляет. – И не быстро.
– Мой князь тебя не торопит, – заметил кривич – Ему тоже потребуется время, чтобы… – кривич умолк.
– …Чтобы вернуться, – продолжил за него Блуд. – Я не сомневаюсь в том, что твой князь вернется в Новгород.
– В Новгород он мог бы вернуться и сейчас, – сказал кривич. – Ты понимаешь меня?
– Ты можешь говорить прямо, – заметил боярин. – В моем доме нет слишком длинных ушей. Я их отрезаю.
– Свенельд, – напомнил кривич. – Ты мне не ответил.
– Хорошо, – сказал Блуд. – Я попробую. Когда ты уезжаешь?
– Сейчас, – ответил кривич. – Ведь мы договорились.
– Да, – твердо сказал Блуд.
Как, однако, приятно, когда тебе платят за то, чтобы убрать твоего собственного врага. Причем – платят дважды.
И все потому, что он, Блуд, достаточно умен и ни разу не выказал своей неприязни к Свенельду.
К сожалению, тот замечательный план, что придумали ромеи, придется отложить до весны. Или даже до следующего лета. То есть – до возвращения Люта Свенельдича.

Глава девятнадцатая
Тмуторокань – врата сурожские

976 год от Рождества Христова 

Зиму и начало весны Славка провел в Тмуторокани, в гостях у Йонаха и его отца Машега. Отец и сын были очень похожи: худощавые, некрупные (Славкина сестра Данка и то ростом повыше мужа), зато очень быстрые и ловкие. У Машега было три жены (одна совсем молоденькая, ромейка из Климатов), у Йонаха жена одна, Данка, зато имелись четыре наложницы, которые были у Данки на побегушках. Славка переспал со всеми четырьмя (с подачи Йонаха, конечно), и одна, кареглазая, мягкая и гибкая, как сонная кошка, сирийка, даже забеременела. От хозяина или от Славки – неизвестно. Да и неважно. Ребенок все равно будет считаться отпрыском Йонаха.
Земли у Машега здесь было не то чтобы много, но и не мало. Земли хорошие. Берег морской, над берегом – круча, за кручей – земляной вал с каменной стеной, с площадками, на которых стоят прикрытые от непогоды боевые машины. Врагу не подступиться.
Вал и стену эту строил не Машег. Все – старое. Не один век стоит.
Сама земля – в востоку. Степь. Кое-где – рощи. Воды маловато. И невкусная она. Соленая и горчит. Приходится дождевую копить. Если ехать на восход, то через пару поприщ выедешь к болотам кубанского устья. Дальше – лесистые горы. Это уже земля касогов, Святославовых данников.
Тмуторокань – доброе место. Богатое место. Держит горлышко между Сурожским морем, которое ромеи Меотийским болотом кличут, и куда более соленым Понтом Евксинским, морем Черным. Горлышко это, Боспор Киммерийский, не очень-то и широко. В узком месте – не шире двух дюжин стрелищ. Дальше к Понту пролив расширяется, однако и там без лоцмана лучше не ходить. Камни подводные да длинные мели. Тем более – ночью. Дешевле – заплатить пошлину и пройти днем, со знающим человеком. Платить же – придется. Тмуторокань – княжество сильное. И дорогу свою морскую держит твердо. На восточном берегу – стольный град Тмуторокань, на западном, со стороны Таврии, городок поменьше, но тоже крепкий – Корчев. И лодьи у тмутороканцев – тоже крепкие. Дешевле выйдет – заплатить.
Зима в Тмуторокани выдалась мягкая. Снег выпадал лишь несколько раз, да и то сразу растаял, а море так и не замерзло. Но ходить по нему все равно было нельзя. Шторма.
Впрочем, без дела не сидели. Сначала ходили к касогам – взяли дань для Киева. Потом побывали в Климатах – византийском номе по соседству с Тмутороканью. Тоже ушли с подарками. Тамошняя старшина уже привыкла откупаться от русов. Машег потом пояснил, что стоимость подарков потом вычитают из той дани, что требует с Климатов ромейский кесарь. Славке все это было интересно, потому что – новые места и новые люди. Однако не понравилось, что все, к кому они ходили, расставались с добром сами и вроде бы даже с охотой. Даже в полюдье ходить было интереснее. Там хоть суды судили, а этак – словно в собственную клеть слазал.
Разок, правда, немножко повоевали. На Машеговы виноградники разбойнички набежали. Побили рабов, забрали с полсотни бочонков с вином. Однако тут же перепились на радостях, и подоспевший Йонах с воями взяли безобразников теплыми и счастливыми.
Оказалось, черные хузары. Печенеги выгнали их с родных кочевий, и на грабеж они пошли – с голодухи. Нечем было детей кормить. Узнав, что хозяин виноградника – тот самый Машег бар Маттах, грабители аж расплакались от ужаса и раскаяния.
Йонах их убивать не стал. Записал вместе с родичами в обельные холопы. Потом сказал Славке, что черные хузары подвернулись очень кстати. Люди нужны, а взять негде. Закупать – дорого, а полон добыть неоткуда. С ромеями – мир, а всякие дикие степняки вроде печенегов для работы не годятся. У них только жены трудятся хорошо, а мужи ленивы необычайно. Табуны им тоже доверить нельзя – сбегут и коней уведут, а на землю сажать – так к каждому свой надсмотрщик нужен с хорошей плеткой. Да и мрут они на земельных работах быстро. Не приучены. А черные хузары – почти что свои. И белым хузарам служить – для них привычно.
Весной, вместе с купцами-русами, зимовавшими у ромеев, Славка вернулся в Киев. То есть купцы шли водой, а Славка и еще три сотни всадников Йонаха – берегом, проверяя волоки и высматривая впереди засады печенегов и прочих степных разбойников. Засад было немного, и все – мелкие. Вода стояла высоко, заливая не только пороги, но и низины. Изрядную печенежскую орду встретили только у злых хортицких скал. Однако подгадали так, что одновременно с возвращавшимися купцами к этим же волокам подошли лодьи и струги купцов, спускавшихся вниз по Днепру. В этом караване были княжьи товары, потому их провожали Ярополковы гридни числом до полутысячи. Увидав такую силу, печенеги поспешно отошли в степь и сторожили в отдалении. Так волки сторожат туров: вдруг слабый или глупый телок отобьется от стада и окажется вне защиты свирепых быков.
Слабых и глупых не оказалось.
Йонаховы хузары подъезжали к печенегам – вызывали биться, но копченые не поддались. Им нужна была добыча, а не слава.
Дружно ухали корабельщики, волоча корабли по смазанным жиром каткам. Покрикивали кормчие. Тяжелая работа. Славка знал об этом не понаслышке. Сам не раз волочил: на боевых лодьях холопов нет. Хотя там, где живут мирно, на волоках надрываться не надо. У каждого – сельцо, где можно и катки хорошие взять, и быков нанять. Вот Роговолт, к примеру, держал свои волоки в образцовом порядке. Там можно было вообще ни о чем не беспокоиться. Дал денежку – и через положенное время твой корабль окунется в прохладную воду Двины. А ты можешь и с палубы не сходить, если ноги размять не желаешь.
Купцы принесли жертвы богам (христиане и иудеи помолились бескровно) и разошлись.
К середине травня Славка вернулся в Киев.

А еще через седмицу из северного похода вернулся домой Лют Свенельдич.
С беглым князем Владимиром он так и не встретился. Зато встретил возвращавшихся из удачного южного вика данов. Данов было втрое меньше, чем русов, поэтому на этой встрече удача данов и закончилась.
Однако удачи Люта тоже хватило ненадолго. Недостало ее и до начала серпня.

* * *

Всадник стрелой пролетел через двор киевского Детинца. Осадил у крыльца взмыленного коня, прыгнул на ступени, промчался мимо признавшего его и посторонившегося стража, взлетел вверх по лестнице, оттолкнул замешкавшегося отрока и вбежал в горницу. Бывшие там гридни вскочили, хватаясь за мечи, но тоже узнали и не стали перенимать вбежавшего, когда тот тяжело протопал через высокий зал, прорезанный косыми лучами солнца, и упал на колено у ног князь-воеводы, прикрыв голову краем запыленного плаща.
– Что ты принес мне, горевестник? – сурово произнес Свенельд.
– Беду, – не поднимая головы, проговорил воин. – Твой сын княжич Лют… Он…

Глава двадцатая
Поединок

Деревлянский край. 
Весна 976 года от Рождества Христова 

Кавалькада охотников выехала из Овруча, стольного града князя Олега Святославовича, ранним утром.
Бойко стучали конские копыта по мосту через ров. Заливались трелями птицы, приветствуя майское солнышко. Ничто не предвещало худого, и князь Олег был счастлив, как может быть счастлив пятнадцатилетний юноша, у которого есть все, что можно только пожелать. Кроме, разве что, – воинской славы.
В свои пятнадцать князь Олег уже побывал в бою, однако то были лишь незначительные схватки с кочевниками, а не те великие ратные дела, в коих прославился его отец Святослав. О да! Юный князь мечтал стяжать славу равную, а может и большую, чем у отца…
Но мечты оставались мечтами. Всю власть и силу руси унаследовал его брат Ярополк. Старшему брату достался киевский стол и лучшая дружина. Ярополк унаследовал большую часть отцовых богатств, вотчинные земли и право старшего над державой.
Олегу досталась только отцова часть деревлянских земель. Несколько городов, самым крупным из которых был Овруч, немного пахотных земель, толика пастбищ да бескрайние леса, обильные богатствами и дичью. Много, но сущие крохи в сравнении с тем, что досталось брату. Даже у сына холопки Владимира богатств было больше, а дружина – сильнее. И жизнь у Владимира была интереснее: то с Полоцком схлестнется, то с северными разбойниками-нурманами, а то и вместе с ними сходит в дальний вик на франков или еще на кого-нибудь…
Даже сейчас, когда Ярополк изгнал Владимира из Новгорода, тот все равно жил интересней Олега. Ходил в походы, воевал на море и на суше. И пусть Олег на своей земле был полным и единовластным повелителем, а Владимир – лишь ратным князем, младший сын Святослава все равно завидовал обоим братьям. Потому что они могут вести славную жизнь воинов, а Олегу даже и схватиться не с кем. С уграми – мир, младшие деревлянские вожди делают вид, что смирны и покорны, от внешних врагов земли Олега отделены владениями князь-воеводы Свенельда.
Единственная радость – потешные бои с собственными гриднями да ловитвы. Тут уже Олег своего не упускал: охота была его страстью. Брал он вепрей и медведей. Но особенно любил турью охоту. Потому что нет в лесах зверя сильнее и опаснее, чем матерый бык-тур. Как раз такого выследили вчера княжьи люди в лесу за весью Черные Пни.
…Этот смерд кинулся едва не под копыта.
– Куда лезешь, дурень? – сердито закричал один из гридней, нацелясь ожечь смерда плеткой. Но тот увернулся, плюхнулся на колени:
– Искал тебя, пресветлый князь! Дозволь слово сказать!
– Говори, – недовольно произнес Олег, свысока глядя на согбенного смерда. – Кто тебе обиду учинил?
– Нешто я из-за глупой обиды посмел бы потревожить славного князя? – Смерд задрал бороду, похожую на пук старой соломы.
Сказано было красиво. Совсем не так говорят смерды. Однако Олег внимания тому не придал. А может, и не заметил.
– Слыхал я: на тура выехал пресветлый князь? – продолжал между тем смерд. – Видели, слыхал, тура за Черными Пнями. Верно ли это?
– Верно, – согласился Олег.
– Обманули тебя, пресветлый князь! – с жаром воскликнул смерд. – Не тур это!
– А кто? – Олег усмехнулся. – Лешак рогатый?
Охотники захохотали.
– Не тур это! – повторил смерд.
Рожа у него была темная, как у печенега, зато борода и патлы – грязно-желтые, как у исконного полянина или кривича.
«Холоп чей-нибудь, – подумал князь. – Или закуп. И трусоват. Всё взгляд прячет».
– Не тур это! Так, телок малохольный! А вот я тура видел – так это тур! Ох, добрый тур, пресветлый князь! Ярый! Рожищи – что мачты! – Смерд широко развел руки, показывая, какие рога у зверя. – Князь среди туров! Под стать твоей деснице!
– Далеко ли? – заинтересовался Олег.
– К полудню добежим, – пообещал смерд. – Дозволь дорогу показать?
– Дозволяю, – разрешил Олег. – Эй, дайте ему лошадь!
– Не надо лошади! – Смерд замотал кудлатой головой. – Мне на своих-двоих сподручней!
– Ну так беги! – скомандовал Олег. – Если и впрямь твой тур так хорош, одарю, не обижу!
Смерд не соврал. И бежал он проворно, и турьи следы показал. Правда, не к полудню, а позже, когда охотники уже отмахали больше поприща по лесным тропам. Однако ж след, который показал князю проводник, впечатлял. Судя по ширине и глубине его, тур был и верно княжий зверь. И след этот был свежий.
Охотники приободрились. Князь велел спустить гончих.

Собаки настигли быка очень скоро. Тур не ушел далеко, да и не пытался уйти. Огромный одинец, в лесу он не боялся никого и ничего.
Когда охотники выскочили на поляну, облюбованную быком для пастьбы, тур как раз мотнул длиннорогой башкой, и самая нахальная из гончих с визгом улетела в кусты.
Увидев новых врагов, тур фыркнул свирепо и не медля кинулся на ближайшего всадника. Тот, один из дружинных отроков, хотел встретить быка рогатиной, но лошадь его шарахнулась, всадник потерял стремя, рогатина без толку шлепнула по загривку. Тут бы охотнику и конец, но одна из гончих отвлекла: цапнула тура за ляжку.
Кто-то из охотников послал стрелу, целя быку между ребер, но тур крутнулся, и стрела лишь царапнула по толстой шкуре.
Все глядели на быка, и никто не заметил, что смерд-проводник, не дождавшись обещанной награды, шмыгнул в кусты.
– Не стрелять! Он – мой! Мой! – закричал Олег, вырываясь вперед и с ходу бросая коня на тура. Прямо на рога!
Тур, обрадованный, что наконец нашелся противник для честного боя, ринулся навстречу…
И широкое плоское железко рогатины по самый упор вошло в турий загривок.
Осаженный силой удара конь овручского князя присел на задние ноги, захрипел, но сдюжил, устоял.
Прочие охотники замерли. Сейчас двинет башкой тур – и князь пушинкой вылетит из седла…
Но удар был точен. Пару мгновений бык стоял не шевелясь, потом ноги его подогнулись…
Князь выпустил рогатину, прямо с седла прыгнул на падающего тура, ухватил бесстрашно за рог. Мелькнул кинжал, взрезав толстую складчатую шкуру на турьем горле.
Бык дернулся, силясь встать, сбросить человека… Но глаза зверя уже потускнели, густая кровь щедро обагрила руки князя.
Олег выдернул кинжал, распрямился и издал победный клич.
Остальные отозвались дружным ревом.
Удар был и вправду хорош. Силен Олег Святославович. Не слабей своего славного отца!
Старший ловчий спешился, топориком вскрыл турье чрево, вырезал шмат печенки, по обычаю, протянул князю.
Олег ухватил дымящийся кус, вцепился губами…
– И кто же это полюет в моем бору? – раздался зычный, как боевой рог, голос.
Еще шестеро всадников выехали на лужок. Все – бездоспешные, но при мечах, с луками. Сразу понятно – воины. Да и без оружия сие было бы понятно. У троих – длинные варяжские усы, а у одного и вовсе голова бритая, только чуб ухо закрывает. Вождь. И не просто вождь. Лют Свенельдич. Сын ближнего воеводы Ярополка и сам воевода. Первый воевода среди руси. Кто таков для него Олег? Да никто! Младший сын убитого печенегами Святослава. Юнец, не бывавший в сече. Мальчишка…
Олег уронил на траву недоеденный кусок турьей печени, обтер губы тыльной стороной шуйцы. Чище не стало: рука молодого князя – тоже в крови.
– Твой бор? – выкрикнул Олег звонко и сердито. – Моя это земля!
– Ой, не так, княже! – жарко зашептал в Олегово ухо старший ловчий. – Лют правду говорит, его…
Олег не глядя отпихнул ловчего, выпрямился, задрал окровавленный подбородок:
– Моя земля! Отчина! Брешешь ты, Свенельдич!
– А вот за такие слова положено ответ держать, – холодно произнес Лют. – Пред людьми и богами. Готов ли ты, князек, к божьему суду?
– Готов! – дерзко бросил Олег.
– Вот и славно! – вислые усы Люта приподнялись: он заулыбался. – И кто же – твой поединщик?
– Я сам! – крикнул Олег. – Как будем биться: пеше или конно?
Лют с сомнением оглядел молодого князя. По лицу его читалось: мало ему чести победить юнца.
– Для божьего суда перекресток надобен, – подал голос один из спутников Люта.
Свенельдич одобрительно кивнул. Не хотелось ему биться с Олегом.
Боялся… зашибить.
А пока до дороги доедут, может, и передумает мальчишка. Дойдет до него, что воевода Лют – не тур лесной. Таких, как Олег, троих побьет – не вспотеет.
– Ништо! – закричал взбешенный этим пренебрежительным взглядом сын Святослава. – Истинный Бог видит все. И везде. Бейся, Лют! Или ступай прочь с моей земли!
– Что ж, молочный князек, ты сам напросился, – сурово произнес Лют и легко соскочил на землю. Длинный обоюдоострый меч будто сам собой прыгнул ему в руку. – Перун нас рассудит!
Олег вытер ладони о штаны.
– Меч мне! – потребовал он.
Один из дружинных подал ему боевой клинок. Второй. В шуйце князя уже был его собственный меч. Коротковатый, охотничий, зато на Олеге – кольчуга и шелом, а Лют – бездоспешный. Даже щита нет. Не на битву ехал воевода – на прогулку.
– Ну давай, брехун! Покажи, как ты ромеев рубил! – крикнул Олег и ловко завертел двумя клинками. Смотри, Свенельдич, и бойся.
Люта блеск двух клинков не впечатлил. Машет ловко, но сыну до отца далеко. Святославу в те же годы мало кто мог противостоять, а этот еще не понял, что в схватке не красивый замах важен, а смертельный.
– Мушка крылышками машет, скоморох под дудку пляшет! – насмешливо произнес Лют. – А где же твоя дудка, князь-скоморох? Потерялась?
Олег не стерпел насмешки. Налетел… И отлетел на травку.
Небрежным махом Лют отбросил сразу оба клинка и пнул молодого князя под коленку.
Олег мгновенно вскочил на ноги, изготовился…
Однако воевода не поторопился его добить. Глядел с мерзкой усмешкой.
– Ножка подвернулась? – участливо осведомился он. – Садись-ка ты на коня, князек, и убирайся из моего  леса. До ночи далеко еще: может, успеешь зайца подстрелить. Турье мясцо – не для тебя.
Олег не ответил. Его глупый гнев улетучился, сменившись спокойной злой сосредоточенностью. Боевого опыта у него было маловато, но учили его отменные наставники, и биться он умел. Может, и не так, как отец, но не хуже любого из своих гридней.
Молодой князь стиснул зубы и вновь пошел на противника. И на сей раз не попер кабаном, а двинул неторопливо, по кривой дуге, обходя воеводу слева.
Лют не мог не заметить, как переменился его соперник, но перемена эта воеводу не смутила. В самый последний момент он ловко перебросил клинок в левую руку, умело принял удар правого меча на плоскость клинка, от левого, короткого, просто уклонился и сам сделал выпад, целя в бедро Олега. Тот ушел в сторону и сразу бросился вперед, пытаясь сократить дистанцию и отнять у противника преимущество длинных рук и длинного клинка…
Лют не позволил.
Поединок продолжался. Шуршала трава, звенело железо…
Лют был сильнее, но у Олега было преимущество. Не только броня. Главное его преимущество было в том, что Олег бил всерьез, насмерть, а Лют – играл. Воевода не собирался убивать молодого князя. Подранить так, чтобы тот не смог продолжать бой, не более.
Однако ни Свенельдичу, ни Святославичу никак не удавалось достать противника. Лют разок-другой чиркнул по Олеговой кольчуге – да и только.
Время шло. Над брошенной тушей тура кружились мухи. Люди обоих соперников напряженно наблюдали за боем. Вмешиваться никто не смел. Многие уже понимали, что Лют щадит молодого князя. В какой-то момент понял это и сам князь. Будь на его месте старший брат Ярополк, на этом бы поединок и закончился. Но Олег был младшим  братом, горячим, обидчивым, всегда готовым доказать, что он ни в чем не уступает старшим. Догадавшись, что Свенельдич не хочет его убивать, Олег не прекратил поединка, а, напротив, стал драться еще яростнее… И нахальнее.
Воевода Лют больше не шутил. Берег дыхание, понимая, что бой затягивается. Оба поединщика были сильны и выносливы. Но в долгом бою часто побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет беречь силы.
Дело решила случайность. Назойливый слепень, сунувшийся прямо в глаз Олегу.
Молодой князь мотнул головой… И Лют нанес удар. Быстрый и сильный удар по тыльнику Олегова шлема. Плашмя. Не голову снести – оглушить. Раздался звук – будто в било ударили – и молодой князь осел на истоптанную траву.
Лют шагнул к нему. По праву поединка он мог добить своего противника… Один из молодых отроков, спутников князя, не слишком опытный, так и не понявший, что Лют не желает смерти сыну Святослава, метнул в воеводу стрелу – охотничий срез  с широким наконечником.
Лют уклонился. Кто-то из Олеговых гридней, постарше, вышиб лук у шустрого отрока…
И в этот миг очнулся Олег.
Молодой князь не понял, что с ним произошло. Ему показалось: прошло лишь мгновение с тех пор, как он упал. Лют сбил его с ног… И открылся. Олег увидел незащищенный бок своего противника и, не раздумывая, нанес удар. Снизу, с земли, коротким охотничьим мечом. А поскольку брони на Святославиче не было, то остановить сталь было нечему. Клинок вошел между ребер – как игла в воск. И славный воевода Лют, герой и ближник великого Святослава, пал мертвым от руки его шестнадцатилетнего сына.

Волох стоял припав к бугристому дубовому стволу. Он и сам был – как древесная кора: корявый, обросший диким волосом, как дерево – мхом. Кожа на грубом лице коричневая и морщинистая, как древесная кора. Только глаза – синие, ясные, как озерная вода, лучились чистой искренней радостью.
Только что сбылась его мечта: поклонник скорбного ромейского бога зарезал варяга. Да не простого, а – княжьего рода, сына самого Свенельда, Перунова любимца и беспощадного ненавистника древних деревлянских богов. Чужая кровь пролилась на священную землю, и древние боги возрадовались. Ибо кровь всегда призывает кровь. И те, кто когда-то убивал деревлянских волохов и стесывал злым железом божьи лики со священных дерев, теперь будут тем же железом кромсать друг друга. И возрадуется их злой крови деревлянская земля.
А по другую сторону поляны, на которой суетились вокруг погибшего воеводы его спутники, содрав с лица фальшивую бороду и сунув в карман лицедейский парик, стоял слуга великой империи, печенег по крови, родившийся в Константинополе и никогда не знавший ни степных богов, ни степных традиций. Он с сочувствием смотрел на растерянного мальчишку, только что убившего великого воина, мальчишку, еще не осознавшего, но уже чувствующего, что его прежняя жизнь оборвалась вместе с жизнью сына Свенельда. Союзник печенега, древлянский волох сказал бы: дыхание из-за Кромки коснулось юного князя. Но ромей был христианином, и Кромки для него не существовало. Зато ромей знал: теперь князь русов Ярополк никогда не пойдет путем своего отца. Не до того ему будет.

Глава двадцать первая
Братья Святославовичи. Канун усобицы

Киев и Овруч. 
Весна 976 года от Рождества Христова 

Вce не так уж плохо, мой князь, – рыжеватые пышные усы боярина Блуда приподняты довольной ухмылкой. – Сыновей у Свенельда более не осталось. Его внуки еще малы, а сам Свенельд стар. Когда он умрет, ты станешь править его землями. Богатыми землями!
Блуд был очень доволен. Он ожидал меньшего. Думал: Лют всего лишь задаст изрядную трепку молокососу Олегу. Тот побежит жаловаться брату Ярополку. Ярополк… Ярополк должен будет наказать Люта. А Свенельду это вряд ли понравится. Если же Ярополк встанет на сторону Свенельдича, это поссорит братьев. Олег по своему характеру куда более агрессивен, чем Ярополк.
Еще пара лет – и он вырастет… И опять-таки, если что-то случится со Свенельдом или Лютом – яд в вине или стрела в спине, – это можно будет списать на Олега.
Но все получилось как нельзя лучше. Блуд получил золото ромеев. Получит и золото Владимира. А когда сдохнет старый воевода, и Ярополк, подзуживаемый Блудом, позарится на его вотчину, то и Блуду что-нибудь перепадет.
Не менее десятины от всех доходов киевского князя оседает в закромах Блуда. И это справедливо: ведь Блуд много трудится, чтобы ленники князя вовремя и сполна платили положенный оброк. И для того, чтоб доходы князя приумножались.
Блуд не уставал радоваться, что приехал сюда, в Киев, и показал себя полезным княгине Ольге. При Ольге ему не удавалось так хорошо пополнять свою собственную казну, зато теперь ему не на что жаловаться.
– Земли Свенельда – хорошие земли. А могут стать еще лучше, если ими правильно управлять, – продолжал Блуд. – Покойный Лют был замечательным воином, но плохим хозяином.
– Замечательным воином? – Губы Ярополка искривила гримаса презрения. – Был бы он замечательным воином, не дал бы себя убить мальчишке!
– Олег Святославович молод, но хорошо владеет оружием, – возразил Блуд. – И он оказал нам услугу.
– Кому это – нам?
Наткнувшись на суровый взгляд Ярополка, Блуд понял, что сболтнул лишнее.
– Нам – это Киеву, – поспешно произнес он. – Твоему княжеству, мой господин!
– Поясни!
«Не клюнул, – с огорчением подумал Блуд. – Не зацепили его Свенельдовы богатства. Что ж, попробуем с другой стороны».
– Ты ведь знаешь, княже, здесь даже крещеные мыслят по-язычески. А для язычника тот вождь, у кого удача и слава. Не обижайся, княже, но у Люта и славы, и удачи было побольше, чем у тебя. Это он твоих дружинников при Святославе в бой водил. И Владимира из Новгорода тоже он выгнал. Велика была его слава. А дружинник, сам знаешь, – муж вольный. Захочет – тебе присягнет. Захочет… И уйдет к другому вождю, которого посчитает более удачливым.
Тут Блуд посмотрел на князя: внимательно ли слушает?
Ярополк слушал внимательно. Боярин продолжил:
– Вот и смотри, что получалось: Лют – славный и удачливый полководец. Отец его Свенельд – твой главный советчик. Как думаешь, кто Свенельду дороже был: ты или сын?
– Я – князь его! – возразил Ярополк.
– Твой дед Игорь тоже был его князем, – напомнил Блуд. – И как же так вышло, что Игоря убили, а Свенельд с бабушкой стали Игоревой вотчиной править? – Боярин ухмыльнулся.
– Моему отцу Свенельд служил верно! – воскликнул Ярополк.
– Отец твой – великой славы был князь! – тоже повысил голос Блуд. – Никто с ним сравняться не мог!
«А ты – уж точно», – добавил Блуд мысленно.
Ярополк задумался.
В словах боярина, подлых словах, чувствовалась некая правда. Нет у Ярополка той славы, что была у отца. И мыслит он по-другому. Потому что не отец воспитывал его, а бабушка. Княгиня Ольга и научила Ярополка править. А вот воевать чужие земли и собственной десницей поражать врагов – не научила.
Так и с Владимиром… Будь на месте Ярополка отец – ни за что не послал бы вместо себя воеводу. А Ярополк отдал дружину, свою  гридь – воеводе Люту.
Ярополк правильно рассудил: Лют – опытный воевода. Он сделает лучше.
Но отец – он все равно бы сам пошел!
А кто предложил Ярополку отдать дружинников под начало Люта? Свенельд предложил. А Ярополк-то и обрадовался. Не любил он дальних походов. Не умел, как отец, месяцами на попоне спать да седло под голову подкладывать.
Еще потому не любил Ярополк надолго уезжать из Киева, что в Киеве была его любимая Наталия.

Красавицу-гречанку подарил Ярополку отец. Юную ромейскую монахиню взяли дружинники Святослава, когда ходили грабить ромеев. Девица была так красива, что ее не тронули – подарили великому князю. Святославу она тоже глянулась: и лицом, и характером, да к тому же оказалась – хорошего рода. Потому отправил он ее в Киев – наложницей для сына. Пусть сынок мужает скорее. Да и лестно, если у сына в наложницах – дочь патрикия империи.
Бывшая монашенка приняла свою судьбу с покорностью и благодарностью к Богу, сохранившему ее от худшей доли. Со временем ромейка привязалась к своему хозяину-князю и сочла Божьим промыслом то, что ей даровано укреплять в истинной вере повелителя язычников. И так полюбилась Ярополку Наталия, что жил он с ней не как с наложницей, а как с водимой женой. Других не брал. И такой покой снисходил на Ярополка, когда он глядел на ее лицо, светлое и одухотворенное, как лик на иконе, что все земные тревоги казались незначимыми.
Однако он – великий князь, и его удел – тревожиться о людях своих и повелевать ими. Искренне верил Ярополк: не может быть для Киева лучшего князя, чем он. Но многие думали иначе. Может, и прав Блуд: услугу ему оказал младший братец, убив блистательного воеводу Люта.
Но его отец, воевода Свенельд, никогда не простит убийцу. Он жаждет отомстить за сына. Подло убитого, если верить видокам, которые были с Лютом. Коли так, то Олега надо судить.
Что ж, быть по сему. Он позовет Свенельда и скажет ему, что пошлет к брату с повелением явиться в Киев – на великокняжий суд.
А там поглядим.
Приняв решение, Ярополк поглядел на Блуда. Доволен боярин. Что Свенельду плохо, то ему хорошо. Эх, вот бы кого прижать… Но нельзя. Нужен.
Бабушка научила Ярополка: не тот слуга хорош, который государю по нраву, а тот, который пользу приносит. Блуд – приносит. А Свенельд?
Хорошо бы с другим воеводой посоветоваться, с Артёмом, например. Но Артёма нет в Киеве. Ушел учить смирению вятичей. И научит. А что бы отец сделал на месте Ярополка? Небось сам бы к вятичам пошел…
Князь взял со стола стило, коим до прихода боярина писал ответ ляшскому князю Мешко, и постучал по медному колокольчику. Тотчас в дверях возник отрок.
– Кто из старшей гриди ныне в тереме? – спросил Ярополк.
– Пежич, Варяжко, Сваргун… – начал перечислять отрок.
– Довольно. Варяжку сюда!
Когда отрок выбежал, Ярополк взял чистый кусок пергамента и окунул стило в чернила…
– Вот что, сотник, – сказал князь Варяжке. – Вот тебе грамотка. Возьми большой десяток и скачи в Овруч. Отдашь моему брату Олегу. И мне привезешь его ответ. Иди, не медли.
Блуд вышел вслед за сотником. Жаль, что не удалось узнать, что там написал брату Ярополк. Впрочем, скоро все выяснится. В Овруче у Блуда тоже свои людишки имеются. Сообщат.

* * *

– Знаешь, что тут написано? – спросил Олег, глядя на Варяжку с высоты крыльца.
Сотник пожал плечами.
Глупый вопрос. Грамотка скреплена воском с печатью князя. Да и написана она была по-ромейски (теперь Варяжко мог это видеть), так что сотник все равно не смог бы ее прочитать.
– Мой брат хочет, чтобы я не медля предстал перед ним, – сердито произнес молодой князь. – Хочет меня судить за убийство Люта! Все слыхали? – Олег обернулся к своим дружинникам. Божий суд мой брат называет убийством! И велит мне явиться для ответа, будто я его данник! Скажи-ка мне, сотник, что бы ты сделал на моем месте?
– Я бы приехал, – спокойно ответил Варяжко. – Он – старший в вашем роду. Старший велит – младшие слушают.
– Я – не какой-нибудь язычник, чтобы жить по родовой Правде! – закричал Олег. – Я – христианин! Я – князь! Мой отец дал мне мою землю, и я правлю ею так же, как мой брат – в Киеве! Я – такой же князь, как и он! Хочет Ярополк узнать, как я убил Люта, пусть приедет ко мне, и я ему расскажу! Вот! Ты запомнил мой ответ?
– Запомнил, – Варяжко нахмурился.
Он считал: Олег поступает глупо. Когда у тебя и трех сотен дружинников не наберется, нельзя спорить с тем, у кого их тысячи.
Однако спорить с Олегом сотник не стал. Видел, что тот не слышит ничего, кроме своей гордости.
– Так и передай брату, – уже более спокойно произнес Олег. – Если ему надо, пусть сам придет. Я ему не данник.
– Передам, – Варяжко негромким свистом подозвал коня и сделал знак своим: уходим.
Гридни его, хоть и надеялись заночевать в Овруче (кони устали, да и всадники – тоже), безропотно последовали за сотником.
Выезжая из города по деревянному мосту через трехсаженной глубины ров, Варяжко оглянулся и по-новому оглядел овручские стены. Хорошие стены, крепкие. Чтобы их взять, придется повозиться.

* * *

– Значит, так и сказал? – сдвинув черные брови, спросил Ярополк. – Такой же князь, как и я?
– Так и сказал, батька, – вздохнул Варяжко.
– Что ж, придется мне поучить его уважению, – злобно процедил Ярополк. – Я ему покажу «такого же князя»! Убил – к ответу! В моем княжестве произвола не допущу!
– Вот верно сказано! – подхватил Блуд.
Варяжко вздохнул. Не нравилось ему происходящее. Осунувшееся от горя, суровое лицо Свенельда. Хитрая прищуренная улыбочка Блуда. В кои веки ближний боярин Ярополка и старший его воевода были едины. Пойти и наказать.
– Он все же брат твой, – рискнул напомнить сотник, за что удостоился гневных взглядов Свенельда и Блуда. – Может, хоть с боярами посоветуешься?
Ярополк уставился на Варяжку. Будто в первый раз увидел. Ну да, по Правде любой старший дружинник мог советовать князю. А уж тем более сотник. Но у князя киевского опоясанных гридней – тысяча. Сотников среди них – дюжин тридцать. Многие «достались» Ярополку в наследство от отца, иных князь знал только в лицо. А этот…
Ярополку вспомнилось: воевода Артём выделял его среди прочих. Да и совет он дал дельный. Конечно, Свенельду и Блуду это не нравится. А вдруг бояре киевские выскажутся против суда над братом?
Коли так, то нужно будет их убедить.
Давно уже Ярополк не собирал большой совет. Хотелось ему править единовластно. Как кесарю. Но сейчас повод самый подходящий. Если он отберет у брата вотчину за непослушание, то многие скажут – сын пошел против воли отца. Одно дело – с Владимиром посчитаться (Новгород и Киев никогда друг друга не жаловали), а совсем другое – родной брат Олег. Зато если боярский совет приговорит наказать овручского князя – это уже совсем другое дело. Вроде бы уже не своей волей карает Ярополк, а лучшие люди киевские так приговорили. Пожалуй, и отбирать у Олега ние необязательно. Довольно, чтобы он признал старшинство брата и поклонился ему оброком. Ну и виру за убитого: Ярополку – головное, Свенельду – долю родича. За такого, как Лют, можно много стребовать. Гривен пятьсот. Хотя нет, вряд ли у Олега найдется столько серебра. Полутора сотен будет довольно.
– Молодец, Варяжко, – похвалил Ярополк. – Верно сказал. Соберем бояр, обсудим, как с братом моим глупым поступить.
Зря Свенельд с Блудом беспокоились.
Боярский совет дружно решил: овручского князя следует поучить. Против решительных мер высказались только двое.
Старый Асмуд, который Свенельда не боялся, зато чтил право поединка. Подробности боя в Киеве уже знали все. Как ни крути, а Олег именно в поединке убил Люта. Пусть сын Свенельда убит коварным ударом, но как еще мальчишка мог завалить такого воя, как Лют?
Вторым был воевода Серегей. Этот против необходимости наказания не спорил, но советовал не торопиться. Вызвался съездить в Овруч, поговорить с Олегом…
В боярском совете Киева было две сильные партии: те, кто стоял за Свенельда, и те, кто – за Блуда. Сейчас, когда князь-воевода и моравский боярин были единодушны, результат был известен заранее.
Удивил бояр сам киевский князь. До этого времени он охотно передавал право вести своих дружинников воеводам, а тут вдруг взял и заявил:
– Я поведу войско.
Нельзя сказать, что это понравилось Свенельду (он надеялся возглавить киевскую дружину) или Блуду (этот рассчитывал в отсутствие Ярополка немного поживиться в Овруче, именем князя, разумеется), однако все сразу поняли: спорить бессмысленно. А некоторые (например, Асмуд) даже обрадовались: решили, что в Ярополке проснулась воинственная кровь отца.
В общем, они были правы. Ярополк наконец понял, что пора зарабатывать славу полководца. Вот только момент он выбрал неудачный. И слава, которую принес ему поход на собственного брата… Лучше бы ее не было вовсе.

Глава двадцать вторая
Викинги

976 год от Рождества Христова. 
Курляндия 

В тот год, как было сказано выше, князь Владимир, старший сын великого князя Святослава, прожил свое двадцать первое лето.
Да, ближники по-прежнему звали Владимира князем, хотя он утратил новгородский стол, а с ним и оброк, который платили ему новгородцы.
Нельзя сказать, что взаимоотношения Владимира и новгородцев складывались легко, однако в Новгороде помнили, что сами просили Владимира на княжение. Да и оброк своему князю было платить как-то легче, чем чужому. Правда, характер у своего  князя оказался – не из легких. А со временем выяснилось, что, помимо резкого нрава, имелась у Владимира Святославовича ну прям-таки жеребячья страсть к женскому полу.
Но – прощали.
Новгородцы – практичный народ, и понимали, что от Владимира пользы было много больше, чем вреда. А девки… Так за девок можно и отступное взять. А коли понесет какая от Владимира, так тоже не худо. От такой славной крови роду только прибыток. Когда Владимир сдружился со свеями, это тоже пошло на пользу Новгороду. Правда, самому Владимиру от этой дружбы пользы было еще больше. За несколько лет он добыл в виках побольше, чем получил от новгородцев за все время княжения. То, что вик – это по сути самый настоящий разбойный поход, новгородцев не смущало. Не их же обдирают Владимировы дружинники-викинги. Многие в этом видели чистый прибыток. И конкурентов меньше, и денежки добытые тут же в Новгороде и тратятся. Не будь войско киевское таким сильным, а слава воеводы Люта – такой громкой, новгородцы не задумываясь выступили бы на стороне своего князя. Тем более что многие в Новгороде не одобряли отступничества великого киевского князя от издревле почитаемых богов к богу ромеев.
Однако что случилось, то случилось. Новгород отрекся от князя и принял наместника. Но думать, что дела изгнанного князя обстоят совсем уж худо, было бы ошибкой. В целом год этот был для Владимира весьма удачен. Если можно говорить об удаче того, кто потерял княжий стол. Вместе с ярлом Дагмаром на пяти кораблях ходила дружина Владимира на восточные земли. Добычи взяли немало.
Когда друзья-викинги вернулись из дальнего похода, лето еще не кончилось. Поразмыслив, Владимир и Дагмар решили еще поратоборствовать.
На двух кораблях (остальные с товаром поплыли в Бирку) они надумали пощупать землю, что называлась Курляндией.
Провели разведку. Выяснили: курлы настроены невоинственно. При виде длинных хищных драккаров с красными щитами на бортах курлы тут же бросали имущество и удирали в лес.
Дагмар с Владимиром посовещались и решили, что нападать всем вместе на каждую занюханную деревеньку – пустая трата времени.
Так что, в очередной раз высадившись на берег, оба предводителя разделили своих людей на большие десятки, наметили каждому – куда идти (от местных «языков» викинги знали примерное расположение курлянских селений), а вечером – встретиться и отплыть.
Владимир разделил своих людей на несколько отрядов и разослал их по окрестностям. Однако сидеть на берегу было скучно, поэтому, оставив старшим Сигурда, Владимир тоже отправился за добычей. С собой он взял Лунда и его большой десяток. Десяток этот был не из лучших. Владимир отдал опытному десятнику под начало молодых – разноплеменных отроков из младшей дружины. Так что сейчас под Лундом ходило лишь двое опоясанных гридней: плесковец Дутый и сын купца-дана по имени Хривла. Этих Владимир знал. Князю хотелось поглядеть, каковы в деле остальные. Владимир специально отобрал тех, кто в дальнем походе не успел отличиться. Всего с Владимиром отправилось пятнадцать человек. Князь посчитал, что этого довольно, чтобы управиться с курляндскими смердами. А коли окажутся на их пути не только смерды, но и курляндские вои, так для них же хуже. Свеи да нурманы держали в страхе не каких-то там курлов, а обладающих крепостями и замками франков и англов, а дружинники Владимира ничуть не хуже викингов.
Словом, дело виделось нетрудным. От взятого накануне «языка» Владимир уже знал, что в облюбованном им селении нет даже простого частокола и обитает около полусотни смердов мужского пола. Чтобы управиться с десятком смердов одного-двух отроков хватит за глаза. Чтобы взять такое село, хватило бы пятерых хирдманнов. Но пятерым не набрать достаточно пленников. Перебить и разогнать всех смердов – дело нехитрое. Однако тогда придется тащить взятую добычу на себе, а это сомнительное удовольствие. Да и пленных можно потом продать. Тоже выгода.

Вышли с рассветом, до места добрались после полудня. Заплутали малость.
Зато село не разочаровало: вокруг – обширные поля, на огнищах там и сям – небольшие строения. Вдоль лесной опушки мимо полей тянулся высокий забор – надо полагать, чтоб скот в лес не удирал. А может, чтоб звери лесные не ходили поля травить. На заборе сушились рыбацкие сети (должно быть, поблизости было озеро или речка) и куски полотна – дешевой дерюжной холстины, из какой в Новгороде шьют мешки для зерна.
За полями, примерно в двух стрелищах виднелось большое подворье. Вокруг него – тоже забор. Именно забор, а не тын. Такой в два счета развалить можно. Впрочем, разваливать забор необходимости не было. Ворота гостеприимно распахнуты. Людей, однако, не видно.
– Упредили, – недовольно проворчал Дутый, белобрысый конопатый здоровяк, сын плесковского гридня и теремной девки. – Позволь, княже, по лесу пошарить. Уверен: в лес они сбёгли!
– Пошарь, – разрешил Владимир. – Только глубоко не заходи. Лунд, дай ему пару воев.
Дутый с двумя отроками припустил рысцой через овсяное поле, а Владимир с остальными вбежали во двор.
Сразу стало ясно, что обитатели подворья покинули его недавно и второпях. Угли в очагах были еще теплыми.
А вот скотину угнали заранее. А может, просто выпасали в другом месте.
Владимир велел одному из отроков залезть на крышу главного дома и наблюдать, а остальным – обшарить дома, причем выбирать только самое ценное. Еще неизвестно, удастся ли Дутому наловить носильщиков.
Строений на подворье было шесть, не считая главного дома, так что воинам потребовалось немало времени, чтобы обыскать всё и выявить тайники и захоронки. Больше всего провозились в главном доме, длинном, просторном, со множеством клетей и чуланов.
Словом, пока всё выгребли, солнце уже подкрасило сосновые верхушки.
Добычи набралось изрядно. Одной бронзовой утвари – пудов на тридцать. Эх, жаль, что смерды сбегли и скотину увели. Придется на себе волочь.
Дутый все не возвращался. Владимир уж и в рог протрубил, а плесковца с отроками всё не было. Может, ушли далеко, а может, поймали кого из курлов. С пленными путь раза в три длиннее получается.
За самих хирдманнов князь не беспокоился. Дутый с отроками уж точно стоил полусотни трусоватых землепашцев.
– Ждать не будем, – решил Владимир. – Дорогу знают, налегке догонят.
Воины разобрали тюки и покинули подворье.
Однако не успели они пройти и половину пути до леса, как на опушке появились курлы. Много. Не меньше двух сотен.
– За подмогой бегали, – проворчал Лунд.
Он был спокоен. Один викинг стоит двух дюжин смердов. Чтобы справиться с тринадцатью – и тысячи землепашцев не хватит. Дольше резать придется, вот и все.
Владимир прищурился, разглядывая курлов… Нахмурился, разглядев на некоторых боевое железо. Бронных смердов не бывает. Значит, подоспели здешние вои. Надо полагать, какой-нибудь местный хёвдинг с дружиной.
– Уходим вдоль изгороди, – скомандовал Владимир.
Курлы к этому времени уже бодро бежали через поле. Разглядели, что чужих совсем мало и обрадовались.
– Среди них – вои, – озабоченно произнес Лунд.
– Это не вои, а смех один, – отозвался Хривла, поудобнее закрепляя на спине тюк с добычей. – Увидят кто мы, враз в штаны наделают.
Подбежав к неторопливо двигавшимся хирдманнам шагов на пятьдесят, толпа курлов остановилась.
Похоже, Хривла оказался прав: узнав в грабителях викингов, местные подрастеряли боевой задор.
Вперед тут же выдвинулись лучники и принялись осыпать Владимира и его людей стрелами.
Безрезультатно. Луки у курлов были слабые, охотничьи. Доспех из таких не пробить. Да и попасть – трудновато. Викинги отмахивали стрелы клинками, принимали на щиты… Словом, когда у курлов закончился боезапас, потерь среди их противников не наблюдалось. Разве вот одному отроку несильно поцарапало щеку.
Курлы подобрались поближе. Кто-то метнул копье… Хривла перехватил его на лету и отправил обратно. Один из доспешных курлов вскрикнул и сел на землю. Копье пробило ему бедро.
А викинги продолжали двигаться к лесу. Курлы не нападали.
– Струсили, – проворчал Лунд.
И оказался неправ.
Курлы не струсили. Они просто ждали, пока грабители угодят в выбранную ими самими ловушку.
И викинги попались.
Владимир слишком поздно понял, куда выводит изгородь. А вывела она не к лесу, а к другой изгороди, такой же высокой и загибающейся навстречу первой.
Князь и его люди оказались в тупике.
Курлы, образовав подобие строя, отрезали им путь к лесу.
В задних рядах топтались смерды, вооруженные кто чем. Впереди стояли вои в доспехах, довольно убогих, надо признать. Лишь у троих бронь была получше. Из этих троих один был постарше, с проседью в бороде, двое – намного моложе.
«Местный князек с сыновьями, – решил Владимир. – Сейчас начнет переговоры».
– Бросай оружие, викинг! – хрипло выкрикнул тот, что постарше, на плохом свейском.
– Мечтай! – презрительно бросил Лунд.
– Бросай оружие – и мы вас не убьем. Нам нужны сильные трэли!
– Из нас трэлей не получится, – вступил в разговор Владимир. – Ты – здешний ярл?
– Не ярл. Но я здесь – господин! – с важностью заявил пожилой. – Не хочешь быть трэлем, так и быть, я отпущу тебя за выкуп. Вижу, ты человек не бедный.
– Я предлагаю тебе другое, – сказал Владимир. – Вы даете нам дорогу, и мы уходим. Никто никого не убивает. Разойдемся, пока между нами нет смертной крови.
– Уже есть, – с усмешкой заявил пожилой.
Он сделал знак – и один из курлов швырнул к ногам Владимира отрезанную голову. Это была голова одного из отроков, ушедших с Дутым.
– Видишь, викинг, мы умеем убивать вас, морских разбойников. Бросай оружие!
– Я должен посоветоваться со своими людьми, – сказал Владимир.
– Советуйся, – разрешил курл. – Но недолго. Нас много, а у меня мало муки. Я хочу, чтобы вы, викинги, натолкли мне мешок муки раньше, чем стемнеет. Вы – сильные, у вас хорошо получится орудовать пестами.
Некоторые курлы засмеялись. Видно, они тоже понимали по-свейски. Усадить викингов за женскую работу – славная шутка.
– Наших жалко, – пробормотал Хривла.
Он был дружен с Дутым.
– Не хорони друзей, пока не увидел их мертвыми, – возразил Лунд.
– Будем прорываться, – решил Владимир.
Остальные дружно кивнули. С их точки зрения, опасность представляли только курлянский князек с сыновьями да десятка три их дружинников. Остальные – просто быдло. Землепашцы. Это у скандинавов свободные бонды умели ловко обращаться с оружием. Да и то бондам-землепашцам не сравниться с опытными воинами. Жаль только, что опытных воинов у Владимира осталось всего двое, не считая его самого. Остальные – отроки, еще не вошедшие в полную силу.
– Когда я скажу: «ты неправ, курл», строимся клином и бьем, – распорядился Владимир. – Мы должны сразу убить старшего и его сыновей. Без вожака они не станут драться насмерть.
– Может, потянем время? – предложил Лунд. – В темноте в лесу легче спрятаться.
– В своем лесу, – уточнил Владимир. – А это чужой лес. Для нас. А для них – свой. Эй, курл! – крикнул он. – Мы готовы ответить!
– Тогда почему я не вижу твоего оружия на земле? – поинтересовался курляндский князек.
– И не увидишь. Мы оставляем тебе нашу добычу и уходим. Это все, что я могу тебе предложить.
– Это и так наше, – сказал курл. – Вот если вы прибавите к этому свое оружие и доспехи, тогда я, может быть, вас и отпущу.
Нашел дураков.
– Ты неправ, курл! – укоризненно произнес Владимир…
И совершил внезапный стремительный бросок вперед.
Двое курлов кинулись ему навстречу, прикрыв своего господина. Владимир зарубил их быстрей, чем падает капля со стрехи. Но до вожака не добрался: со всех сторон на него насели оружные курлы.
Владимир снес наконечник копья, подрубил вражеское колено, отбросил ударом ноги налетевшего щитоносца, успел удивиться: почему рядом нет его дружинников? Затем крутнулся на месте, уходя от набегающего сзади курла… И вместо крепкого строя своих увидел толпу курлов, обложивших его дружинников, как собаки – медведей. Еще он увидел восседающего на изгороди курла, который раскручивал в правой руке рыбацкую сеть, готовясь метнуть ее в князя. Владимир прыгнул вправо, ударом плеча сбив неуклюжего курла, углядел в сече-свалке посеребренный шлем Хривны, на котором болтался обрывок сети, все понял. Хитрые курлы забросали его воев тем, что сушилось на заборе: сетями и дрянными тряпками.
Однако хирдманны Владимира еще сражались. Ближе всех – Хривла. Он возвышался над курлами, как медведь над охотничьими псами. В одной руке – меч, в другой – топор.
Рослый курл в одежке смерда с разбегу всадил копье в щит Владимира. Как в кабана засадил, намертво. Щит, однако, выдержал. Владимир сбросил его с руки (щит повис на копье и утянул его к земле), выхватил леворучный меч и снес курлу голову. Нырнул, уходя от летящего в лицо копья, сделал последнюю попытку достать вожака курлов, но его опять прикрыли чужими щитами – не пробиться. Стало тесно. Курлы явно вознамерились зажать князя щитами и взять живьем. Ну, это им дорого встанет! Владимир закричал грозно, таким криком, от которого враги невольно подались назад, вертанулся на месте, рубанул подставившегося курла под колено, пока тот падал, толкнулся от его щита, орлом взлетел над сечей, махнул двумя клинками (правым достал), приземлился рядом с Хривлой, просек одному из его противников панцирь и хребет, развернулся и встретил набегавших курлов веером стали. Хривла обрадованно зарычал. Боковым зрением Владимир отметил мелькнувший топор и падающего курла… И вдруг вокруг стало совсем свободно. Пространство вокруг князя и его дружинника очистилось. Курлы отступили.
– Все ко мне! – могучим голосом проревел Владимир…
И тут сверху на князя и его дружинника упала какая-то тряпка. И еще одна… Топор Хривлы запутался в полотне. Владимир бросился вперед, наступил на край дерюжки… за которую тут же дернули. Князь потерял равновесие, еле устоял… И еще одна тряпка упала ему на голову. И сразу со всех сторон навалились враги. Левую руку накрыло холстом. Князь вслепую ударил вправо. Вопль… И меч увяз в туловище врага. Владимиру не хватило пространства, чтобы его выдернуть. Тут же кто-то напрыгнул на плечи, кто-то ударил под колено пяткой копья. Падая, Владимир выпустил застрявший меч, выхватил засапожник и, придавленный к земле, полузадушенный, резал и кромсал вопящих курлов, пока страшный удар по спине не вышиб из него воздух. И тут же кто-то сорвал с головы Владимира шлем (ремешок лопнул, раскровенив кожу) и крепко приложил князя по затылку.
Когда оглушенного, обессилевшего князя вытащили из под убитых, он был с ног до головы в чужой крови. Но – жив и цел… К немалой радости курлов, для которых живой пленник – намного предпочтительнее мертвого. Ведь мертвого можно только закопать, а за живого взять хороший выкуп. Или повеселиться, всласть помучив.
Нечасто в руки курлам попадались живые викинги, которых можно было привязать в столбу и проделать с ними то, что (значительно чаще) проделывали викинги с пленными курлами.
Кроме Владимира курлам удалось взять еще пятерых, но двоих, тяжелораненых, они сразу добили. Погибли в бою двадцать восемь курлов. И почти столько же получили смертельные раны. Учитывая, что обычно викинги брали по десятку жизней за одну свою, победа была блистательная, и курляндский вождь мог по праву ею гордиться.
Связанных по рукам и ногам пленников приволокли в какой-то сарай и привязали к столбам, подпиравшим крышу.
Пришедшие из двух соседних сел смерды отправились домой, прихватив своих убитых, а также доспехи и оружие шестерых викингов – свою долю трофеев.
Вождь же решил в свой городок не возвращаться, а переночевать здесь. Он посоветовался с сыновьями и пришел к выводу, что пытать пленников прямо сейчас – не стоит. В темноте это не так интересно, да и устали все. Сначала надо как следует отдохнуть, попировать, отпразновать победу, а завтра послать за соседями, чтоб тоже оценили доблесть победителей, и потом, не спеша, со свежими силами вытянуть разбойникам кишки. Всем, кроме их старшего. За этого, сказал вождь, можно стребовать хороший выкуп. Или продать тому, кто даст хорошую цену.
Тем временем в дом вернулись прятавшиеся в лесу женщины и принялись за работу. Накормить и напоить полсотни изголодавшихся мужчин – дело непростое. Многие приправили блюда собственными слезами – немало обитателей села легло в бою. Однако оплакивать павших было некогда. Вождь желал пировать, и перечить ему никто не посмел. Тем более что и его люди лежали сейчас во дворе завернутые в холстину и ждали, когда их с почетом проводят за Кромку.
В сарае пахло гнилью и навозом. Однако этот запах не мог перебить аромат жареного мяса и прочей снеди, которую готовили во дворе и носили в хозяйский дом. Запах дразнил и заставлял пленников сглатывать слюну. Кормить их не собирались. Хорошо хоть воды дали.
– Завтра нас всех убьют, – пробормотал один из отроков.
– Всех, кроме ярла, – уточнил Хривла.
Здоровенный дан пыхтел, пытаясь расшатать столб, к которому его привязали. Однако столб стоял крепко.
– Я скажу, что за всех вас заплатят выкуп, – подал голос Владимир.
Он стоял спокойно, даже не пытаясь освободиться. Знал, что привязали его старательно.
– Всех сразу не убьют, – рассудительно произнес десятник Лунд. – Им еще тризну по убитым справлять.
– Эх! – вздохнул безусый еще и довольно глупый хирдманн Квельдульв Мокрая Спина. – Дали бы мне меч, так я бы их на тризне…
– Меч у тебя уже был, – насмешливо произнес Хривла. – Да ты его сам курлам и отдал.
– А ты, можно сказать, не отдал? – обиделся Квельдульв.
– Тут ты прав, – легко согласился Хривла. – Как думаешь, ярл, дадут нам умереть с оружием в руках?
– Думаю, нет, – ответил Владимир. – Я бы на их месте не дал.
– Обидно, – вздохнул Хривла. Он перестал дергаться и повис на веревках, отдыхая. – Закидали нас тряпками, как… как… – Он запнулся, подыскивая сравнение. Не нашел. И вздохнул еще тоскливее.
Снаружи весело орали победители.
– Сейчас перепьются, – сказал Лунд. – Бери голыми руками.
– Точно, что голыми, – отозвался Хривла. – Оружие наше они к себе уволокли. Эх! Я за свою кольчужку шесть марок серебра отдал.
– Распутаться бы, так я бы их голыми руками передушил, – мечтательно проговорил Квельдульв.
– Не о том думаешь, – назидательно произнес Лунд. – Думай лучше, как бы умереть достойно. Будешь визжать, как свинья, – весь наш род опозоришь.
Квельдульв приходился Лунду троюродным племянником по отцовской линии.
– Не завизжу, – угрюмо процедил Квельдульв.
И надолго умолк.
Наступила тишина. Пленники размышляли. Мысли были невеселые. Смерти никто из них не боялся. Но одно дело – погибнуть в бою и отправиться прямиком в Валхаллу или в Ирий. А совсем другое – медленно и мучительно подыхать от пыток, а потом, по ту сторону Кромки, прислуживать каким-то курлам.
Так прошла половина ночи. Измученные пленники висели на веревках и страдали. Победители тоже утомились. Веселье пошло на убыль, хотя холопы продолжали таскать в дом жареную снедь.
Вдруг подпертая снаружи дверь сарая с легким скрипом отворилась, и внутрь проник отблеск костра. Кто-то вошел внутрь и остановился, верно пережидая, пока глаза привыкнут к темноте.
Владимир мгновенно очнулся от дремы. Потянул носом воздух. От вошедшего пахло кровью и железом. И еще чуть-чуть – морем.
– Это ты, Дутый? – еле слышно произнес князь.
– Я, – так же тихо проговорил плесковец.
Светлый проем на миг заслонил широкий силуэт, потом дверь закрылась.
Шуршание шагов – и Дутый оказался рядом с князем. Быстро ощупал веревки. Заскрипело железо, перерезая путы.
– Ты один? – спросил Владимир.
– Угу.
– А нас четверо. Курлов здесь нет. Никто не сторожит.
– Был сторож, – Дутый присел, освобождая ноги князя. – Снаружи.
Владимир встряхнул руками. Он был свободен. Дутый переместился к столбу Лунда.
Вскоре все пленники избавились от пут.
– Что снаружи? – спросил Владимир, растирая кисти.
– Пир, – ответил плесковец. – Старши́на в доме пирует, челядь – во дворе. Собачки там же вертятся, у костров. Уйдем без помех.
Воины выскользнули наружу. Квельдульв потянулся забрать копье у убитого Дутым сторожа.
– Не трожь, – прошипел Лунд.
Прислоненный к стене мертвец с копьем в руке в потемках выглядел вполне живым.
Во дворе горели костры. Вокруг суетилась челядь. Из большого дома слышались пьяные вопли, женский визг… Пир победителей.
Владимир скрипнул зубами…
– Пойдем, княже, – поторопил его Дутый. – Заметят – худо будет.
– Уходим, – Владимир махнул рукой, пропуская хирдманнов вперед, сам – замыкающим. Перед тем как перемахнуть через забор, в последний раз оглянулся… Обидно было – до слез. Что люди скажут? Скажут: растерял сын Святослава свою удачу. Княжий стол потерял. Теперь вот и воинскую славу растратил. Скажут: побили Владимира курлы. Не храбрые свеи, не могучие нурманы… Курлы!
Ночь была безлунной и тихой. Они бежали через поле к лесу. Князь – последним. В горле пересохло, но пить было нечего. Фляга с разбавленным вином, серебряная фляга, взятая во франкском набеге два года назад, красивая и удобная вещица, тоже досталась курлам.
Злость и обида вспыхнули с новой силой. Утраченная фляга стала последней каплей…
– Стой! – скомандовал Владимир.
Его хирдманны послушно остановились. Замерли, напрягая слух, пытаясь понять, какую опасность уловил в темноте князь.
– Я должен вернуться! – решительно произнес Владимир. – Негоже нам, воинам, бежать, словно мы – крысы. Да еще – от каких-то курлов!  Я возвращаюсь! Кто – со мной?
В ответ – молчание.
Нарушил его Лунд.
– Вернуться надо, – рассудительно пробасил он. – Ясное дело – мы вернемся. Возьмешь княже, всех наших, что с Сигурдом остались. А может, еще кто обернуться успел. Да и Дагмаровы хирдманны тоже пойдут. Мы этих курлов…
Упоминание Дагмара рассердило Владимира. Еще не хватало, чтобы Дагмар мстил за позор Владимира. Тогда всем станет ясно: нет больше удачи у сына Святослава. И кто тогда за Владимиром пойдет?
– Я возвращаюсь прямо сейчас! – процедил князь. – Не нужен мне Дагмар. Никто не нужен! Я в свою удачу верю! А кто в нее не верит – пускай бежит к Дагмару Не хочу до конца жизни слушать, как надо мной насмехаются: мол, курлы его портками закидали! А ежели среди вас нет более хоробров, так я один пойду! Дутый, дай мне свой меч!
Плесковец, после недолгого колебания, расстегнул и протянул Владимиру пояс.
– Только я с тобой пойду, княже, – сказал он. – У меня кроме меча еще топорик есть. А еще я видел, куда они нашу зброю сложили, ту, что не увезли.
– Я тоже пойду! – воскликнул Хривла. – Я этих курлов голыми руками рвать буду. Никто не посмеет насмехаться над Хривлой!
– Все пойдем, – заключил Лунд. – Прав ты, ярл: не будет у нас славы, если сейчас за подмогой побежим.

Возвращались тем же путем, что и уходили. И – так же незаметно.
Только на этот раз никто не возразил, когда Квельдульв забрал копье убитого сторожа.
– Вот в этот дом и унесли нашу сброю, – прошептал Дутый, показав на пристройку рядом с большим домом.
Воины бесшумными тенями проскользнули по краю высвеченного кострами двора, обогнули дом, в котором кипело веселье. У приоткрытых дверей в пристройку выбивалась полоска света. Владимир остановился, прислушался… Поднял руку, показав три пальца. Дутый и Квельдульв выдвинулись вперед, встали за спиной князя. Тот потянулся к двери… И тут она сама распахнулась.
Князь успел отпрыгнуть, оказавшись в тени. Дутый – тоже. А вот Квельдульв замешкался, и холоп с огромным пустым горшком в руках вышагнул прямо на отрока.
Ни закричать, ни даже по-настоящему удивиться холоп не успел. Квельдульв коротко ткнул холопа копьем в горло, Дутый тут же подхватил падающего, булькающего кровью холопа. Владимир же поймал горшок и аккуратно поставил его на землю.
Убитого отволокли в тень. Князь поднял горшок и, закрывшись им так, чтобы не было видно ни его лица, ни меча в правой руке, уверенно шагнул внутрь пристройки.
Внутри угощались двое курлов, порядком набравшихся пива и отяжелевших от еды. Это были вои, а не смерды, поэтому даже сейчас их оружие лежало поблизости, однако горшок сыграл свою роль – курлы не усомнились, что это вернулся холоп с пивом.
– Лови! – крикнул Владимир, бросая горшок тому, кто сидел подальше, и втыкая меч в грудь того курла, который расположился ближе к дверям. Клинок прошел между ребер прямо в сердце. Курл умер мгновенно.
А его приятель даже не заметил, что остался в одиночестве.
– Дурень! – заорал он. – Что ты принес? Он же пустой? Где пиво? Тебе сказано: пива налей!
Владимир знал по-курляндски всего несколько слов, однако смысл сказанного угадал.
– Пива нет, – ответил он, одним прыжком оказавшись над курлом и упирая ему в шею красный от крови клинок. – Могу крови налить. Хочешь?
Курл скосил глаза на меч. Он раздумывал: заорать или нет?
– Не кричи, не надо, – ласково произнес Владимир. – Будь хорошим – и я тебя не убью, – сказал он по-свейски. – Слово ярла.
В пристройку проскользнули остальные. Их появление явно не прибавило бодрости курлу.
– Оружие! – сказал Владимир. – Наше оружие. Где? Курл показал на противоположный угол. Там стоял ларь высотой в полсажени.
Дутый откинул крышку.
– Тут пусто, – сообщил он. – Врет, песий сын. Отрежь ему ухо, княже!
– Ниже. Надо смотреть ниже, – на плохом свейском проговорил курл. – Не убивай меня, ярл! Я тебе пригожусь! Я хороший воин. Много раз в вики ходил.
Дутый влез в ларь.
– Ага! – воскликнул он обрадовано. – Тут второе дно! И замок! Ну-ка, Квельдульв, дай мне копье!
Замок своротили быстро. Владимир поручил пленника Квельдульву, а сам присоединился к остальным.
Дно ларя оказалось крышкой погреба-схоронки, выложенной изнутри камнем.
Внутри, аккуратно завернутые в вощеную ткань, лежали доспехи и оружие хирдманнов, еще с полдюжины броней и четыре хороших меча. Здесь же стоял бочонок, до половины заполненный рубленым серебром и разными монетами. Весил бочонок не меньше пуда.
– Ох-хой! – воскликнул Хривла. – А мы-то в доме искали!
Однако Владимира больше порадовало не серебро, а то, что в схоронке оказалось его оружие и доспехи.
Воины с радостью надели брони, подпоясались, проверили оружие. Все как-то сразу взбодрились, почувствовав привычную тяжесть доспехов. Даже многочисленные ушибы и раны, казалось, стали меньше болеть.
– Что ж, – сказал Лунд. – Оружие мы вернули да и серебром разжились. Теперь можно и уходить.
– Я не вор, чтобы втихомолку уносить хозяйское серебро, – сурово произнес Владимир. – Да и серебра маловато для виры за моих убитых хирдманнов. Ее я возьму кровью!
– В доме не меньше трех дюжин, – заметил Лунд. – И большей частью это не смерды, а вои. Нас же всего пятеро, и досталось нам сегодня изрядно, так что сила у каждого уже не та.
– Говори за себя, – вмешался Хривла. – Я не так стар, как ты, и мне хватит сил, чтобы зарубить полдюжины этих бестолочей! Тем более что мне очень хочется посмотреть, нет ли в доме еще таких вот схоронок.
Бывшие пленники выбрались во двор. Посреди двора жарилась нанизанная на вертел свиная туша. Под ней – открытый очаг, в который было просунуто бревнышко. Когда часть его прогорала, бревнышко проталкивали глубже в очаг. Несгоревшего ствола оставалось еще сажени три.
У туши стоял холоп с длинным ножом и время от времени отмахивал поджаренные куски на подставленные блюда. Другой холоп медленно поворачивал вертел.
Он-то и увидел первым Владимира с гриднями. Увидел – и застыл с открытым ртом.
– Крути – обгорит, – насмешливо произнес Дутый.
Холоп поспешно повернул тушу. Тот, что с ножом, отмахнул сочащийся жиром кус. Но до блюда мясо не долетело. Хривла ловко подбил его кончиком меча в воздух, перехватил левой рукой в перчатке из толстой кожи, подул, цапнул мясо зубами, проглотил почти не жуя.
– Горячее, – сообщил он. – А я что-то проголодался. Плохой дом. Негостеприимный. Сами едят, а гостям – шиш. А ну дай сюда! – Хривла вырвал у холопа нож, отсек еще шмат и бросил Владимиру. – Угощайся, ярл!
– Стой, куда! – рявкнул Дутый на холопа у вертела, нацелившегося смыться. – Крути давай!
Еще несколько холопов, с пустыми блюдами, остановились у очага, не понимая, что происходит.
Страшные викинги стояли кружком и спокойно кушали свининку. Словно у себя дома.
– Пива принеси! – по-хозяйски распорядился Лунд.
Один из холопов тут же сорвался с места и вернулся с большим кувшином. Другой, по собственному почину, протянул Дутому большую ржаную лепеху. Ее разделили на всех.
Спокойное поведение воинов подействовало на холопов успокаивающе. Не могут же враги просто так угощаться, когда в доме в десять раз больше воинов.
Владимир с хирдманнами уже приговорили полпоросенка, когда на крыльцо вышел помочиться один из местных воев.
Естественно, вид пятерых оружных у костра привлек его внимание. Однако спокойный вид воинов ввел в заблуждение и его. Тем не менее курл в дом не вернулся, а направился к костру, на ходу завязывая штаны.
С полпути он что-то крикнул по-своему. Когда ему не ответили, курл заподозрил неладное и потянулся к ножу на поясе. Другого оружия у него не было. Впрочем, ему не помог бы и самый лучший меч. Хривла прыгнул на курла, как пардус на свинью. И зарезал его – как свинью. Ножом, которым стругал тушу.
Холопы наконец сообразили, что происходит неладное, и бросились врассыпную.
– Пора, – бросил Владимир.
Хривла и Квельдульв подхватили горящее бревнышко и бегом устремились к дому.
Владимир, Лунд и Дутый последовали за ними.

К тому времени, когда в длинную пиршественную комнату влетел горящий таран, курлы, гости и хозяева уже порядком перепились.
Горящее бревно, врезавшееся в длинный стол и повалившее его на пирующих, привело курлов в замешательство. Завизжали женщины. Дико заорал обожженный. Вспыхнуло масло. Пламя охватило длинную скамью.
– Пожар! Горим! – закричал кто-то.
Курлы еще не поняли, кто  к ним пришел. А пришла к ним смерть.
Князь и его воины набросились на пирующих. Хоть курлов и было раз в десять больше, все равно получилась не схватка, а резня. Мечи имелись только у курляндского князька с сыновьями. Оружие остальных курлов, по обычаю, было сложено в стороне, на лавке у стены. Путь к нему надежно перекрыл Дутый. Одного вооруженного скандинава вполне хватило, чтобы удержать пару десятков курлов.
Тем временем Владимир, рубя с обеих рук, прорвался к устоявшей поперечной части стола, вспрыгнул на него и наконец сделал то, что не смог сделать днем. Зарубил курляндского князька. А затем и его сыновей, даже и без выпитого пива вряд ли способных долго противостоять сыну Святослава.
Зарубил – и с довольной улыбкой снял с пояса еще бьющегося в агонии курла свою серебряную флягу. Встряхнул и с удовольствием приложился к горлышку. Вор-курл так и не успел выпить из нее вино. А может – берег. Хорошее тмутороканское винцо здесь – редкость. Все больше – кислое пиво.

* * *

Ранним утром следующего дня Владимир и его хирдманны покинули селение. Перед воинами брела цепочка спутанных попарно курлов, нагруженных добычей. Сами курлы тоже были частью добычи, и это их, ясное дело, не больно радовало. Однако они уже смирились со своей судьбой. Так же, как и одиннадцать девок посимпатичнее, отобранных частью для продажи, частью – для походного развлечения. Девок вязать не стали. Запуганные курляндки и думать не смели о бегстве. Они знали, что викинги только с виду кажутся людьми. Сытыми, довольными, весело переговаривающимися на своем языке, обманчиво расслабленными…
Только викинги – не люди. Они – злые боги, алчущие человеческой крови. Они – как волки. А курлы перед ними – как овцы. Овцы, на глазах которых только что перерезали собак и пастухов. Овцы не дерутся с волками. Овцы стараются затеряться среди других овец, чтобы не привлечь к себе внимание. И будут тихими и послушными, потому что их страх даже сильнее, чем инстинкт самосохранения. Курлы уже поняли, что викинги убивают даже без необходимости. Просто так. По малейшему поводу и вообще без повода.
Владимир сумел их в этом убедить. Но сам он никогда не испытывал удовольствия от чужих страданий. Он мог убивать и пытать, если это необходимо. Он мог причинять боль, удовлетворяя свое мужское желание, но никогда не понимал нурманов, находивших удовольствие в изощренных пытках пленников. Тем более – безропотных смердов. Наверное, потому, что по своей природе он был не волком, а пастухом.
На смердов и курляндских растрепанных девок, торопливо трусящих по тропе, Владимир глядел как рачительный хозяин – на овечий гурт. Без злобы и вожделения. Ночью князь и его воины неплохо побаловались с курляндками. Не у одной из тех, что оплакивают сейчас своих убитых родичей, через девять месяцев народится маленький полувикинг.
Вопреки желаниям Лунда и Хривлы, селение уцелело. Дым, поднимавшийся сейчас над оградой, – не от спаленного жилья, а от погребального костра, с которого ушли в Ирий или Валхаллу погибшие хирдманны Владимира. И убито у священного огня было ровно столько курлов, чтобы у погибших воинов не было недостатка в слугах по ту сторону Кромки. Рачительный господин не режет овец без необходимости. Если Владимир еще раз наведается в эти места, он не должен уйти с пустыми руками. Настоящий князь не грабит. Он берет оброк. Хоть с кривичей, хоть с франков, хоть с курлов. Смерды везде одинаковы.
Хотя нет, не везде. Кривичи, к примеру, много строптивее франков. А уж новгородцы… Эти лучше сдохнут, чем расстанутся с добром. С новгородцами приходится – хитростью. Угрозами, что враг заберет больше. Или – взывая к гордости буйных горлопанов на вече. Дядька Добрыня умеет обращаться с Новгородом. И Владимира научил.
А вот сумеют ли совладать с хольмгардскими крикунами наместники Ярополка?
Дядька считал: не сумеют. Как только киевское войско окажется достаточно далеко, Новгород забурлит.
Умело науськанные крикуны подымут бучу и наместников Ярополка выкинут из города.
А потом устрашатся содеянного и прибегут к Владимиру: защити, княже!
Однако драться с Киевом – не хочется. Брата Ярополка Владимир считал слабым князем. Но знал, как сильно созданное отцом и бабкой Ольгой Киевское княжество. И воеводы у Ярополка – хороши. Лют Свенельдич это очень хорошо показал. Сейчас дядька Добрыня щедро сеет серебро и злато, чтобы верные Ярополку перестали быть верными. Рассорить Ярополка с Олегом. Развести киевских воевод, заставить их исполчиться друг на друга… Удастся ли дядьке разрушить Ярополкову крепость изнутри? Сам Владимир не смог бы. Ему проще срубить дерево, чем подточить его корни. Владимир многое перенял у своих друзей-скандинавов, а для того же свея доброй вещью считается та, за которую заплатили железом, а не золотом. Но когда Добрыня возил золото киевским боярам, Владимир не возражал. Если все выйдет так, как задумал дядька, и младшие братья раздерутся между собой, то Владимир, старший сын Святослава, придет в Киев и замирит младших. А чтобы ни у кого не возникло сомнений в его первородстве, вместе с ним придут нурманы и свеи. Наемники и соратники. Особенно – соратники. Такие, как ярл Дагмар. Когда Владимир сядет на киевский стол, скандинавы станут его ближней дружиной. Киевские земли – богатые, поэтому Владимир сможет быть щедрым. А его хирдманны будут ему верны. Они будут преданы Владимиру еще больше, чем варяги – его отцу. Ведь варяги – они свои, а скандинавы – чужие. Без Владимира им в Киеве не выжить.
Но варягов Владимир тоже не обидит. Особенно тех, кто остался верен Перуну и не перекинулся под крыло ромейского бога.
«Пусть твои ближники ненавидят друг друга, и они никогда не сговорятся за твоей спиной. И будут следить друг за другом лучше, чем самые лучшие соглядатаи, – учил Владимира Добрыня. – Так поступала твоя бабка Ольга. И ее власть была крепкой».
«Но ближники моего отца, они ведь были другими!» – возразил дядьке юный еще Владимир.
«Твой отец был великий воин. И у его дружины всегда был настоящий враг. Воевать и править – это разные умения. Удача твоего отца как полководца была так велика, что никто и думать не мог противиться ей. А вот его удача как правителя оказалась совсем малой».
«Почему? – удивился Владимир. – Мой отец завоёвывал царства!»
«Завоёвывал – да, но – не правил. А ты – будешь».
– Я – буду, – глядя на гнувшихся под тяжестью добычи курлов, прошептал князь, потерявший стол, но в очередной раз убедившийся, что боги к нему благосклонны. – Моя удача – со мной.
Берегись, Ярополк! Я иду!
На мгновение Владимир забыл, как далеко отсюда до Киева. А до киевского стола – путь еще длиннее.
Владимир еще не знал, что путь этот, хоть долог, но уже много короче, чем весной. Уже взошла в Ирий из пламени душа могучего киевского воеводы и недруга Владимира – Люта Свенельдовича. А взамен грозного защитника пришел на землю русов самый страшный из врагов. Страшнее ромеев и печенегов. Пришел и поселился навеки. Имя этому врагу – усобица.

* * *

– Тесни ее, тесни! – вопил Малой, подгоняя коня, что высокими прыжками несся по ковыльному морю.
Справа, шагах в пятидесяти, раскручивая волосяной аркан, летел Антиф.
Отбитая от табуна кобылка мчалась что было сил, обгоняя и Малого, и Антифа. Отбежавший на почтительное расстояние табун остановился. Жеребец-вожак раздувал ноздри и бил землю копытом. Инстинкт толкал его на помощь кобыле. Но страх перед человеком удерживал на месте.
Кобылка могла спастись. Она немного опережала охотников и почти не устала. Ей бы только добежать до табуна, затеряться среди товарок…
Третий охотник появился внезапно. И очень вовремя. Возник из высокой травы и поскакал наперерез.
Кобылка взяла в сторону. Она все еще опережала преследователей, но этот бросок стоил ей десятка шагов – и спасения. Потому что теперь она бежала уже не к табуну, а от него.
Вожак всхрапнул и коротким галопом двинулся прочь. Понял: подружку не спасти. Пора уводить табун.
– Гони, гони, Разбойник! – азартно кричал Славка.
Жеребца можно было и не подгонять. Он сейчас мчал быстрее тарпана. Ковыльные метелки хлестали Славку по ногам.
Кобылка снова взяла в сторону. Теперь ближе всех к ней был Малой. Завизжав диким печенегом, Малой метнул аркан. Промахнулся. Волосяная петля лишь скользнула по гриве, хлестнула по крупу. Кобылка шарахнулась в сторону – и угодила под бросок Антифа. Тоже промах. Славка метать аркан не стал. Бросил Разбойника прямо на степную лошадку. Та сумела увернуться, однако петлять в высокой траве – трудно. Чтобы не упасть, кобылка высоко подпрыгнула. И на этот раз Малой ее взял!
Рывок аркана – и кобылку сбило с ног. Она тут же вскочила, но ее свободная жизнь кончилась мгновение назад. Вторая петля захлестнула шею. Охотники потянули в разные стороны, и кобылка встала.
Славка достал круглую фляжку в меховой оплетке, приложился, потом перебросил Антифу тот – Малому.
– Любо! – изрек Малой, обтирая ладонью губы.
– А то! – отозвался Антиф.
Славка промолчал. Он глядел на небо, попятнанное редкими облаками, с привычным крестом парящего коршуна и думал: вот она, правильная жизнь.
Пойманная кобылка мелко дрожала. От нее остро пахло потом и страхом. Наверное, она не согласилась бы со Славкой. Но ее никто не спрашивал.
Впрочем, то же можно было сказать и о Славке с друзьями. Силы, ведавшие их жизнью и свободой, уже смыкали кольцо, такое же тугое, как волосяные арканы на шее кобылки-тарпана. Смерть коршуном взирала на них с небес. И она уже сделала выбор…

Часть вторая
За веру пращуров!

Глава первая
Брат на брата

Войско, которое привел Ярополк под стены Овруча, по киевским меркам было невелико. Две тысячи собственной княжьей гриди. Наверное, это была ошибка.
Приди великий киевский князь во всей своей силе: с большой дружиной, с союзными и подвластными воеводами, – у Олега и мысли не возникло бы – сопротивляться.
Но Ярополк, не без подсказки советников, Свенельда и Блуда, опасавшихся, что дело обойдется мирно, решил «уравнять силы». Хотя равенство сие было мнимым. Да, князь Олег мог собрать такое же войско. Такое же – числом. Но разве может устоять собранное Олегом ополчение против отборных киевских дружинников?
Будь Олег поопытнее, остался бы за стенами. Ярополк, тоже не особо искушенный полководец, привыкший воевать печенегов, у которых самым могучим фортификационным сооружением были составленные в круг повозки, к осаде даже невеликой по европейским меркам крепостной стены готов не был. И правильную осаду вести не умел.
А искушенных в таком деле воевод Ярополк с собой не взял. Наоборот, позаботился о том, чтобы в день, когда он выступил на брата, все его лучшие воеводы оказались далеко: на рубежах его земли.
С собой Ярополк взял лишь молодых.
Чтобы – как отец. Ближняя крепкая дружина – и великий князь во главе. Прыжок пардуса – и визг схваченной добычи. И гордое: «Берегись! Я иду!» Чтобы ни у кого потом не возникла мысль оспорить у киевского князя право на победу.
В победе же Ярополк не сомневался. Он – старший брат. И всегда побеждал младшего. И в играх, и в спорах, и в шутейных поединках.
О правильной осаде Ярополк даже не подумал. И тут ему повезло. Если можно назвать такое везением. Овруч не заперся от великого князя, потому что противостоял Ярополку не искушенный в битвах воин, а военачальник еще более «зеленый», чем он сам. Да и отец у них с братом был один. Поэтому, получив вызов, Олег Святославович не стал отсиживаться за стенами.
Он тоже мечтал о славе «пардуса».
Так что в то утро, когда войско Ярополка вышло к стенам Овруча, воинство князя Олега уже стояло на поле перед городским рвом.
Не слишком далеко, впрочем. Олег все же побаивался старшего брата и на всякий случай оставил путь к отступлению.

Славка был горд. Он стоял в первом ряду. Сразу за ним – Малой. Антиф – в третьей линии, зато у него – знамено.
Славка глянул вправо. Там, в окружении ближних (но не лучших! – ревниво отметил Славка, знавший, что в поединке может побить почти всех княжьих любимцев), – великий князь киевский Ярополк.
А позади – вся киевская гридь. Все – конные и оружные. Все – опытные воины. Даже у совсем юных отроков – многолетний опыт Степной Охоты. Коротких жестоких схваток со степняками. Однако здесь – не Степь. И по ту сторону поля не печенеги, не гузы, не черные булгары… Там – такой же ровный строй. Такие же красные щиты и круглые шлемы. Славка знал многих из Олеговой дружины. И многие из них знали Славку, ведь в Овруч Олег пришел из Киева, и многие гридни его были когда-то отроками и детскими в киевском Детинце.
Славка мигнул. Ему вдруг почудилось, что все это – не взаправду. Не всамделишнее. Потому что не привычные враги перед ними, а свои. Все, как в тех потешных битвах, что любили устраивать для молодых киевские воеводы. Чтобы прогнать наваждение, Славка приопустил пику и глянул, как вспыхнуло солнце на боевом  железке, потом левой рукой чуть вытянул саблю из ножен. Вытянул и уронил. Оружие не потешное, и битва – взаправдашняя. Вот сейчас последует команда: «Стрелами – бей!»
«Помоги, Господи Иисусе Христе», – пробормотал Славка и перекрестился. Затем проверил, удобно ли перебрасывается со спины щит. Все было в порядке. Славка положил правую руку на колено. Он ждал. Колчан расчехлен, тетива – уже на луке. Сейчас будет команда, рука привычно и аккуратно подхватит пучок стрел, звонко щелкнет тетива по рукавице, три стрелы уйдут вверх, за ними – еще три, затем Славка подхватит щит, чтобы принять вражеский залп, – иначе в строю никак не защититься.
Славка поискал глазами будущую цель. Выбрал среди противников самого важного, в наилучшем доспехе.
Может – самого князя Олега… Славка хорошо знал овручского князя. Не то чтоб дружбу водили, однако и вражды между ними не было…
Сейчас Славка не думал об Олеге как о человеке, которого знал. Перед ним были цели, которые надо достать стрелами. Воин не думает о добре и зле. Воин убивает. Даже если на его груди – крест. Даже если по ту сторону – такие же, как он. Он убивает – или перестает быть воином. Такому дорога – только в монахи.
Но об этом Славка тоже не думал. Знакомое предвкушение близкой битвы обострило все чувства. Кончики пальцев коснулись стрел, на ощупь безошибочно выбрали три бронебойные…
И тут стена Олеговой конницы пришла в движение.
Это было неправильно. Сейчас в нее ударят стрелы, первые во вражеском строю «запнутся» от смертельных брызг, накат конной лавы ослабнет, и тогда…

– Вперед! – бешеным голосом вскричал Ярополк, рассерженный тем, что брат первым ринулся в атаку. И, выхватив мечи, бросился навстречу овручской коннице.

Славка изумился, когда услышал крик князя и увидел, как его белый жеребец вырвался из рядов и молниями вспыхнули клинки в руках князя. Но размышлять было некогда.
За князем!
Славкин конь, нетерпеливый Разбойник, не дожидаясь команды, рванул с места. В иное время Славка наказал бы его, жестоко осадив, но сейчас – не время школить жеребца.
– Пер-рун!!! – заорал Славка вместе со всей гридью, припал к гриве, выставил копье – и полетел.
Миг – и он тоже вырвался из ряда чуть запоздавших дружинников. За такое все наставники дружно ругали. Рвать строй во время сшибки тяжелой конницы – последнее дело. Но сейчас – не до того. Князь, вон, уже полсотни шагов опередил всех. Да и противник тоже не держал строй: овручане неслись как дикие степняки. Вразброд. А впереди, далеко обогнав всех, – одинокий всадник. Князь Олег. На могучем коне, в сверкающем ярче солнца шлеме.
Будь это Степь, одного такого шлема было бы довольно, чтобы Олега уже сбили стрелой. Да и Ярополка сразу закидали бы стрелами. Но сейчас никто не стрелял.
Разбойник мчал мощным галопом, далеко выбрасывая ноги, вырывая подковами клочья дёрна. Его не надо было понукать. Он сам рвался вперед, потому что не терпел, когда кто-то оказывался быстрее его.
Славка ловил ртом тугой воздух, глядел меж ушей коня на стремительно растущие фигурки врагов. Расстояние между Славкой и киевским князем сокращалось намного медленнее.
Правда, Ярополк, в отличие от Олега, был не один. Рядом с ним, не отставая, неслось не меньше десятка гридней.
Олег оглянулся, увидел, что его дружинники отстали почти на сотню шагов, сообразил, что ничего хорошего от сшибки с дюжиной противников ждать не следует, и бросил коня влево.
– Он мой! Мой! – громко закричал Ярополк, однако достаточно быстро развернуть коня не сумел и проскочил мимо. Зато Славка налетел точно на младшего Святославича.
Конная сшибка – одно мгновение. Славка удачно нырнул под метящее в лицо копье. Сам он целил в грудь. Точно в зерцало Олегова панциря: не убить – спешить.
Однако овурчский князь подался вправо, и железко лишь скользнуло по броне.
Миг – и Олег уже позади. Разворачиваться Славка не стал. Навстречу ему уже мчались ярые от азарта Олеговы дружинники. Показать им спину – умереть.
Славка послал Разбойника вперед. Десять ударов сердца – и Славкино копье ударило точно в грудь налетевшего овручанина. Мгновенное напряжение упершихся в стремена ног, гасящих могучий толчок, и противник птичкой вылетел из седла. Второй овручанин наскочил сбоку, секанул мечом – мимо. Третий вскинул коня на дыбы, заслоняясь от Славкиного копья. Славка удержать удар не успел, и копье на полную длину пера вошло в конскую грудь. Когда конь противника с жалобным ржанием повалился набок, Славку едва не выбросило из седла. А вот сам овручанин успел соскочить, выхватил меч и кинулся к Славке с намерением подсечь ногу Разбойнику.
Зря он это сделал. Разбойник тут же показал, что он – не тягловая скотина, а настоящий боевой конь. Копыто угодило овручанину в лицо, смяв стрелку шлема и размозжив нос.
Славка этого подлого нападения даже не заметил. Он вдруг обнаружил, что овручане осаживают коней. А через мгновение в десятке шагов от Славки, понукая коня, пронесся сам князь Олег, встрепанный, потерявший копье, щит и роскошный золоченый шлем.
Еще миг – и юный князь потерялся среди собственных дружинников.
Славка оглянулся и увидел правильный, восстановившийся строй киевлян, который единой, ощетинившейся копьями стеной накатывался на Славку. Славка вырвал из ножен саблю. Миг – и раздавшийся строй принял его внутрь и понес вперед.
То ли смущенные отступлением собственного князя, то ли от грозного вида киевской рати, но овручане дрогнули и побежали.
Некоторые – в разные стороны, как зайцы. Но большинство кинулось к мосту через ров.
У моста мгновенно образовался затор. В это уже не в войско – в толпу сходу ударили киевляне. Ярополк – в первых рядах – Славка видел, как пляшет его знамено.
Овручан расплескало в стороны. Многие посыпались в ров. Оставленные в городе вои попытались закрыть ворота, но вливавшийся внутрь поток дружинников им помешал.
Ярополковы гридни ворвались в Овруч. Овручане не сопротивлялись – сразу побросали оружие. Вдохновлять их на битву было некому. Юный князь Олег где-то потерялся, его лучших гридней побили в первой же сшибке. Ясно было: сопротивление бесполезно.

Однако Ярополк не долго радовался победе.
Ровно до тех пор, пока из-под трупов тех, кто во время бегства свалился в крепостной ров, не извлекли тело задавленного брата.
От этого беспорядочного бегства погибло и получило увечья больше овручан, чем от киевского оружия.
Со стороны киевлян погибших было немного. Одиннадцать человек. И среди них – Малой. По обидной случайности именно на него налетел князь Олег, разошедшийся со Славкой. Отрок не смог увернуться от княжьего копья. Рана была не смертельная, но Малой не сумел удержаться в седле и рухнул под копыта накатывающейся киевской конницы. И его стоптали.

Глава вторая
Тяжкий день стольного Киева

Бесславно возвращалось войско Ярополка в Киев. Две лошади везли носилки с телом младшего сына Святослава.
Затоптанный Малой возвращался домой на заводной лошади Славки. Собственный конь отрока отказался нести мертвое тело хозяина.
По сторонам от печальной поклажи, в самом хвосте колонны, ехали Славка и Антиф. Молчали. Только в самом конце пути, когда миновали Любеч, сын ромейки вдруг сказал:
– Уеду я. В Тмуторокань. Чую: здесь скоро худо будет.
– Откуда знаешь? – спросил Славка.
– Господь подсказывает. Поедешь со мной, Богуслав?
– Нет, – коротко ответил Славка.
На некоторое время оба опять замолчали. Потом Антиф вздохнул и сказал:
– Коли так, то я тоже останусь.

* * *

– Счастливый ты, Серегей.
Враз состарился воевода Свенельд. Еще недавно – крепкий воин, теперь он выглядел одряхлевшим старцем. Лицо будто усохло, руки дрожат…
– Должно быть, и впрямь сильней твой Бог нашего, варяжского. Двое сыновей у тебя, и все живы.
Славную жизнь прожил князь-воевода. Сызмала – в битвах. Славу мечом стяжал. Правил в Киеве как князь. Страны и племена брал на копье. Богат Свенельд и землями, и златом… Только доверить некому. Внуки малы еще… Не удержат.
– Помнишь, боярин, как десятником у меня служил? – спрашивает князь-воевода.
– Помню, – отвечает Сергей.
Давно это было. Вечность прошла. С тех пор всякое между ними случалось. Однако врагами они не были никогда.
– Знаешь, боярин, думал я: умрет убийца – и легче мне станет, – хриплый голос Свенельда дрожит, как и его руки. – А вот не стало.
Сергей молчит. Сам терял. Знает: бывают случаи, когда месть не утешит. Жаль ему Свенельда. И Люта жаль.
– Просьба у меня к тебе, – говорит князь-воевода.
Сергей молчит. Ждет продолжения.
– Нечем мне тебя одарить за просьбу мою, – говорит Свенельд. – Злата тебе не предлагаю. Злата у тебя своего хватает. Всё у тебя есть. Но в память о тех днях, когда был ты моим десятником и я тебя защищал как своего… Когда умру я, воевода… Защити внуков моих. Времена грядут страшные. Не оставь кровь мою. Не дай роду моему угаснуть.

Должен бы Сергей сказать: да ладно тебе, Свенельд! Рано тебе умирать!
Но не такой у них разговор, чтобы за словами правду прятать.
– Добро, – говорит Сергей князь-воеводе. – Что смогу, то сделаю. Оберегу твою кровь.
Вздыхает князь-воевода. Лицо его немного светлеет, и даже плечи малость расправляются.
– Коли так, то давай скрепим договор наш, – говорит Свенельд. – Сын твой старший – не женат еще. Возьми за него внучку мою старшую Доброславу. Крести ее, коли хочешь, я не против. В приданое ей Улич дам.
Сергей медлит. Щедрое приданое.
Улич – сердце Свенельдового княжества. Вотчина Люта.
– Благодарю, князь-воевода, – наконец говорит Сергей. – Однако ответить пока не смогу. Кого женой брать – это мой сын сам решать будет. Надеюсь, не откажется от чести. Однако что бы он ни решил, я от своего слова не откажусь.

* * *

Обряженное и омытое тело Олега Святославовича лежало на длинном столе в горнице Детинца. Над лицом мертвеца потрудился ромей-бальзамировщик, так что погибший выглядел как живой. И очень похожий на старшего брата.
Многим из тех, что видел мертвеца, показалось, что в гробу лежит не младший, а старший брат.
Ярополк долго стоял над телом в молчании. Потом повернулся в Свенельду и произнес негромко: «Твое желание исполнилось, воевода. Твой сын отмщен. Ты рад?»
Свенельд ничего не ответил.

Вечером князь-воевода покинул Киев.
После отбытия Свенельда старшим среди княжьих бояр-советников стал Блуд.

Глава третья
Добрая весть для новгородского князя

Весть о смерти Люта Владимиру принес новгородский тысяцкий Удата.
Никогда Удата не был другом Владимиру. Однако вече постановило, что вестником должен стать именно он. И именно потому, что – не друг. Чтоб видел князь: не только его сторонники, но весь  Новгород желает его дружбы.
В свейском городке новгородец чувствовал себя неуютно. Оно и понятно: купец из Хольмгарда-Новгорода для них – что кабанчик для волчьей стаи. А этот сам прибежал, да вдобавок – без охраны. Две дюжины воев-новгородцев – не в счет. Десяток хирдманнов управится с ними быстрее, чем петушок прокукарекает. А в поселке не десяток воев, а более полутысячи матерых викингов. Четыре драккара ярла Дагмара Ингульфсона отдыхают у берега.
Узрев, однако, рядом со свейскими драккарами лодьи и снекки русов, Удата чуток успокоился. Отлегло от сердца: не соврали доносчики – здесь Владимир.
– Я – к нашему князю! – сразу объявил Удата.
Помогло. Волки не стали драть кабанчика, а вполне вежливо проводили к длинному дому, который гостеприимный ярл отдал гостю и его дружине.

Владимир принял старшину ласково. Усадил за стол, велел налить гостю сладкого меду. Помнил, что Удата предпочитает его кислому пиву.
Старшина был тронут.
– А что вуй твой Добрыня? – спросил старшина. – Здрав ли?
– Здоров, – ответил Владимир. – Отъехал на время. Дела. А что новгородцы ваши? Шумят?
– Не без того…
Еще некоторое время поговорили о незначимом, потом Удата перешел к делу:
– За тобой приехал, – сказал он. – Челом бьет тебе старшина новгородская: возвращайся, княже!
Владимир сумел скрыть радость. Сделал вид, что раздумывает.
– А как же Киев? – спросил он. – Как же Ярополк?
Иль не прислал еще нового наместника?  – Последнее слово Владимир выделил презрительной интонацией.
– Аж двух прислал. Только мы их обратно погоним! – решительно заявил Удата. – Тебя хочет Новгород, князь. Другого не надобно. А Ярополк противиться не станет. Мы ему сами оброк выплатим, сколько назначил. И тебе тоже сполна заплатим, как уговорено. Только ты, княже, возвращайся.
– Сполна – это значит за прошлый год тоже? – уточнил Владимир.
– За всё, – вздохнул Удата. – Новгород решил.
Это было даже лучше, чем ожидал Владимир. И намного лучше, чем предполагал Добрыня. Знать, крепко прижал новгородцев Роговолт. А от наместника проку – никакого. Киев с Полоцком, считай, в одну дуду гудят.
«Так-то, горлопаны, – злорадно подумал Владимир. – Орать да на вече дубинками размахивать – это вам не воевать!»
Но на лице князя эти мысли никак не отразились.
– Большие деньги, – сказал он с сочувствием. – Не жаль отдавать-то?
– Жаль, – признал Удата. – Многие на вече против того кричали, да куда денешься? Киев далеко, а Роговолт Полоцкий опять нам обиды чинит. Дороги обсел, с купцов наших деньги дерет. На волоках тож… А от тех дружинников, что при наместнике состоят, толку нет. Они только по бабьим подолам шарить горазды…
Тут Удата осекся, вспомнив, что сам князь насчет подолов тоже не промах.
– Продолжай, – Владимир сделал вид, что не заметил смущения новгородца.
– Оборони, княже! – пылко воскликнул Удата и, вставши, поклонился в пояс.
– Роговолт, говоришь? – будто раздумывая, проговорил Владимир. – Хочешь, чтоб я князя полоцкого поучил?
– Поучи, батюшка! – слезно попросил Удата. – Он ведь и тебе обиду учинил, не забыл, чай?
Владимир помрачнел. Не любил напоминаний о том, как отказала ему Рогнедка.
– По своим обидам я сам взыщу, – отрезал он. – Но прав ты: Роговолта мне поучить – любо. Да только как с Киевом быть? И с теми дружинниками Ярополковыми, что в моем Детинце сидят. А ну как они моему приходу воспротивятся?
– Не воспротивятся, княже! – замотал головой Удата. – Ты ж сильней их втрое. А от Господина Новгорода им заступы не будет! Они сами уйдут, а ты Роговолта прищучишь!
– Это я могу, – согласился Владимир. – А вот что будет, если сам Ярополк за полоцкого князя заступиться захочет? У него ведь дружина – не только те вои, что он при наместниках оставил. Тем более, говорили мне, породнятся они скоро: хочет Роговолт дочку свою за Ярополка отдать.
– Он-то хочет, да Ярополк не согласен, – поделился свежими новостями Удата. – Наши, кто в Киев ходят, слыхали: не возьмет Ярополк Рогнеду. Он ведь ромейской веры. Ему ромейский бог вторую жену брать не велит. А наложницей Рогнеда не пойдет. Бесчестье это для полоцкого князя.
– Добрая весть! – Владимир оживился. – А все же Киев может за Полоцк стать. И смоленский наместник, я слыхал, тоже с Роговолтом дружен.
– Дружен, – признал Удата. И прибавил мрачно: – Вместе торговых людей наших обирают. Роговолт вон уже на Плесков зубы точит. Хочет под себя подмять, – пожаловался Удата. И опечалился. Показалось ему: не хочет князь возвращаться.
Владимир не стал его разубеждать.
– А я вот с Дагмаром в вик собрался, – сообщил он доверительно. – На франкскую землю. Там раздор ныне. Хорошую добычу можно взять.
– Мы больше дадим, – быстро сказал Удата. – Иди в Новгород, княже, не обидим.
– Я бы, может, и вернулся, – сказал Владимир. – А ну как опять пришлет Свенельдича с войском – меня гнать?
– Не пришлет! – уверенно ответил Удата. – Убили Свенельдича.
Вот так новость!
– Кто?!
– Брат твой, Олег Святославич! Говорят, повздорили они.
– Не врешь? – прищурился Владимир.
– А чего мне врать? Сам Олег его и убил. В поединке.
– Олег – Люта? В поединке? – Владимир расхохотался. Лют с двумя такими, как Олег, управится и не вспотеет.
– Что от людей слышал, то и сказал, – обиделся на недоверие Удата. – На охоте это было. Видно, добычу не поделили. Но что убит – это верная весть. Вот и Свенельд, говорят, подбивает великого князя на брата идти. Он Олегу сына не простит. Так что не до Новгорода Киеву сейчас. Возвращайся, князь!
– Добро, – наконец согласился Владимир. – Но – условие.
– Какое, княже?
– Деньги. Оброк, что вы для Ярополка приготовили, – тоже мне отдадите.
– Так ведь…
– Так! – отрезал Владимир. – Мне, чтоб с Роговолтом воевать, дружина нужна.
– Так мы охотников кликнем! – предложил Удата. – Многие пойдут: злы наши на полочан.
– Ополчение – это хорошо, – одобрил Владимир – Но – мало. У Роговолта дружина варяжская. Против такой настоящие воины нужны. Будут деньги – найму здешних хирдманнов. Вот Дагмара с его волчатами. И других – тоже. Когда будет у меня под началом тысяча викингов, тогда Роговолт у нас попляшет! Да и Ярополк сговорчивей станет, ежели у Новгорода дружина крепкая. Меня ведь к вам князем не Ярополк посадил, а отец мой Святослав.
– Это все ты верно говоришь, княже, – согласился Удата. – Только нам с Киевом ссориться не с руки. Нам через них товары возить.
– А мы ссориться и не будем, – усмехнулся Владимир. – Ужели я с моим младшим  братом не договорюсь?
У Удаты на этот счет были изрядные сомнения. Однако он оставил их при себе. Новгороду был нужен князь Святославовой крови. Свой. Новгородский.

Глава четвертая
Политическая миссия гридня Богуслава

Вернувшись в Киев из Тмуторокани, Славка узнал, что Антифа в городе нет. Отъехал в дозор. Славка собрался было к Ульке (соскучился!), да оказалось, что на днях у нее – свадьба. Славка опечалился. Бродил по Киеву, не зная куда себя деть. Никому до него дела не было. Тяжко без любви. Без друзей еще тяжелее. Дома…
Дома тоже неладно. Седмицу назад вернулся Артём. И в тот же день поругался с великим князем. Говорят, обозвал его словами нехорошими. За смерть Олега. Забрал тысячу верных гридней (без спросу, но Ярополк ничего не сказал) и ушел в Дикое Поле.
С отцом Артём тоже поругался: почему, мол, «меня без меня женили». Невесту глядеть не пожелал… Всё это как-то дошло до Свенельда. Тот, естественно, обиделся.
В Киеве верховодил Блуд. По дворам ходили его люди. Глядели, у кого сколько добра. Записывали.
К Славкиному подворью тоже приходили. Постояли снаружи, поглядели на цепного мишку. Внутрь войти не решились.
Неожиданную значимость приобрел Варяжко. Можно сказать, занял при князе место Артёма. Ярополк с ним советовался часто. Вот только о чем?
В Киеве говорили: Ярополк о смерти брата очень печалится. Еще говорили: это старые боги наказали – за отступничество.
Пришли и с севера нехорошие вести. Владимир вернулся в Новгород. Шуганул оттуда Ярополковых посадников и вокняжился. Посадники и рады: в последнее время с новгородскими у них не ладилось. Слали гонцов в Киев: пришли, княже, хоть тысячу воев – новгородцев поучить. Только и тысяча вряд ли помогла бы. Владимир вернулся с дружиной и союзными свеями. Новгород его приветствовал как родного. Была бы в городе сильная дружина – много бы крови пролилось.
В княжьем тереме вели себя так, будто Владимира с Новгородом и вовсе не было.
А Славка томился. Жалел, что припоздал и не ушел с братом в Степь. Делать ему было нечего. В караулы его не ставили. Младшим не ставили – потому что гридень. Старшим – потому что слишком молод.
Впрочем, долго без дела слоняться ему не пришлось. Нашлась работа. Да такая, что не всякому доверить можно.
– Был бы Артём здесь – его бы послал, – сказал Славке отец. – Дело-то непростое. Роговолт – князь сильный и гордый. Однако с ним тебе будет легко. А вот Владимир… Сам бы с тобой поехал, да не хочу в такое время мать одну оставлять. Неспокойно мне как-то… Однако мы с тобой еще успеем все проговорить. До Смоленска я тебя точно провожу. Заодно и косточки разомну. А то сижу сиднем – барыши считаю, – батя невесело усмехнулся. – Будто не воевода я, а купчина какой-нибудь.

* * *

Караван лодий и насадов медленно полз вверх по Днепру. К Смоленску.
Удобный город Смоленск. Значимый. Вокруг сходилось много важных дорог. Через его землю шел путь от Волги к Днепру, отсюда, водными путями, через один-два волока, можно было попасть и в Ростов, и в Новгород. И к Десне, и к Двине. А вниз, по Днепру, – в Чернигов и Переяславль. И в Киев, конечно. Север и юг соединялись здесь, на смоленской земле. И многие из смолян кормились этими водными дорогами. На волоках, на береговых тропах-бечевниках, по которым упряжки волов и лошадей тянули вверх по течению тяжелогруженые лодьи. Иные купцы, что шли не в дальние края, а, скажем, на киевский торг, волоками не затруднялись. Покупали у лодейщиков наскоро сколоченные из грубых досок объемистые насады. Эти – в один конец. В Киеве их тоже продадут: пустят на дрова или иные поделки. Однако в Смоленске можно было приобрести и добрый корабль: из правильно выбранного и правильно высушенного дерева, с искусно выгнутыми обводами, с бортами, добротно просмоленными, крепкими, но достаточно гибкими, чтобы выдержать и морскую волну. Такие лодьи в Смоленске ладили не хуже, чем в Киеве, а стоили они здесь дешевле.
Однако корабль, на котором шли сейчас Славка с отцом, строили не на юге, а на севере. В далеком городе Бирке. Это был небольшой кнорр, который взял когда-то в морском бою Трувор, младший сын белозерского князя Ольбарда Красного. Трувор подарил корабль Артёму. И подарок этот дорогого стоил, поскольку сын Ольбарда разбирался в кораблях не хуже, чем белый хузарин – в лошадях.
Было это пять лет назад. С тех пор кнорр девять раз проходил через смоленские волоки. И все еще оставался добрым кораблем.
Этот раз был десятым. Завтра утром артельщики на волоке умело и быстро поднимут его из реки по двум ходовым бревнам, отглаженным и щедро смазанным салом, и погрузят на особые дроги – уложат ловко и бережно, как младенца – в люльку. Затем – в путь. Недалекий. Через полпоприща по таким же гладким бревнышкам спустят лодью в речку Касплю. И – до следующего волока.
Неспешен путь вверх по реке. Ветра не было, а гребцов старшина решил пожалеть: нанял дюжины две бычьих упряжек. Берег позволял.
Сергей со Славкой тоже ехали берегом, только немного повыше, по торной дороге.
Отцовы гридни, не желая мешать беседе батьки с сыном, поотстали.
Разговор шел о Полоцке.
– Роговолту верь, но помни: у него свой интерес, у Ярополка – свой, – наставлял сына Сергей. – Роговолт дочку свою хотел за нашего князя отдать.
– Так есть же у Ярополка жена! – воскликнул Славка. – Да такая красавица! Что ж он – хотел, чтобы Ярополк княгиню свою прочь отослал?
– Ну зачем же – прочь, – воевода качнул бритой головой. – Роговолт – не христианин. Он – язычник. Да и христиане многие, кто побогаче, даже у нас, в Киеве, сам знаешь, по две-три жены держат, только что называют их иначе. Княгиня у нас – красавица, это и Роговолту ведомо. Но – ромейка. Вдобавок не женой ее брали. Святослав ее сыну подарил – наложницей. А что Ярополк ее как жену почитает, так это можно и обратно повернуть, – воевода хмыкнул.
– Ты что ж, бать, не одобряешь княгиню нашу? – удивился Славка. – Да краше ее в Киеве никого нет! Да я б…
– То ты, – прервал сына Сергей, – а то – великий князь! Ему, жену выбирая, о земле своей думать надобно. О народе своем. Вот о них, – Воевода показал вниз, где нанятые возчики понукали быков.
– Ты шутишь, бать? – спросил Славка. – Это же смерды. Что о них думать?
Искренне сказал.
Сергей внимательно посмотрел на сына. Хороший парень вырос. Сильный, красивый, неглупый… Неужели не понимает? Коли так, то это родительский прокол. Не объяснили.
– От этих вот смердов – всё богатство человеческое, – строго сказал Сергей. – Воин может его отнять разбоем или забрать данью. Да только не будет их – и богатства не будет.
– Да ладно, бать! – отозвался Славка. – Можно подумать, достаток твой – только от смердов. Все знают: богатство твое мечом взято и торговлей умножено. Хоть у кого в Киеве спроси.
– Ты слушай, а не спорь! – сердито произнес Сергей. – Если и взял я богатство в бою у тех же ромеев или хузар, так ведь оно тоже не на пустом месте взялось. Такие же смерды, только не наши, а ромейские и хузарские его сотворили. Ясно?
– Ясно, – послушно согласился Славка. Раз отец осерчал, значит, дело серьезное. А коли так, то надобно просто запомнить сказанное, и всё тут.
– Так что с княжной полоцкой? – перевел он разговор на другое. – Неужто надеется ее отец за нашего князя отдать?
– Хотелось бы, чтоб надеялся, – сказал Сергей. – Но мне, к сожалению, другое сообщили. Будто теперь Роговолт дочку за ляшского князя намерен отдать. Так ты скажи ему – от меня: пусть не торопится. Может, еще получится у меня – уговорить Ярополка.
– Слышь, бать, а тебе-то это зачем? – спросил Славка.
– А затем, что мы с тобой в Киеве живем, киевскому князю служим и благо Киева – наше с тобой благо.
А полоцкое княжество Киеву необходимо. Это, сынок, главные ворота на пути от севера к югу. Самые важные волоки, самый надежный укорот новгородским буянам и – крепкий щит от викингов. А ляхи нам хоть и не враги пока, но и не друзья, это точно. Великий князь Мешко – сосед опасный. А Полоцком укрепится – еще опаснее станет. Хуже только, если Рогнеда передумает и за Владимира выйдет.
– Это еще почему? – удивился Славка. – Думаешь, Владимир тоже против Киева злоумышляет? Против брата?
– Не думаю, а знаю, – ответил Сергей. – И осуждать его за это не могу. Ярополк его сильно обидел. Такое простить трудно. Я бы на его месте тоже силу копил: чтобы второй раз меня из собственного дома не изгнали. Но пока у Владимира с Роговолтом дружбы нет, Киеву опасаться нечего. Новгород и Полоцк – как два борца, что друг друга за руки держат. Пока их не расцепят – ни с кем больше не схватятся. И нам важно, чтобы силы у них были примерно одинаковыми. Если Владимир чересчур много силы скопил, надобно Полоцку помочь. Вот поэтому после Полоцка ты, сынок, дальше поедешь. Прямо в Новгород. Владимир тебя не обидит. Мы с ним не в ссоре, да и новгородцы меня знают и уважают. Я тебе скажу, с кем у нашей семьи крепкие связи. У них и остановишься. Поживешь там немного, осмотришься, прикинешь что к чему. Вернешься осенью, с моими людьми, что торговать к белозерскому князю ходили. С караваном варяжские вои пойдут – наниматься к ромейскому кесарю в охрану. Присмотришься и к ним. Может, кого ко мне в дружину уговоришь. А кто потолковее – чтоб нашим помощником стал в Константинополе. У нас там торговля большая, а верных людей маловато. А следующей весной сам с ними и поплывешь. Пора тебе империю осваивать. Это как-никак цивилизация.
Последнюю фразу Сергей произнес по-ромейски. Но сын понял. Разумел он и по-ромейски. Немного.
Славка был не против. Царьград – это любопытно. Да и отца слушать положено. Особенно если он никогда не ошибается.
Не ошибся Сергей и на этот раз. Только – опоздал.

Глава пятая
За веру пращуров!

– … Ярл Торкель с тринадцатью сотнями хирдманов, – сообщил Владимир, победоносно глядя на Добрыню. – Сторговались на четыре марки за меч. Четверть сразу остальное – после дела. Снедь, пиво – тоже все наши.
– Это правильно, – одобрил Добрыня. – Нурманы снедь покупать не станут, так будут брать. Нам беспорядок ни к чему. А как до расчета дело дойдет, глядишь, и мечей у них поменьше станет.
Князь новгородский и его воевода обменялись понимающими взглядами.
– А еще…
И тут их разговор прервали. В горницу с поклоном вошел один из Владимировых отроков.
– К тебе огнищанин, батька, – доложил отрок. – Чибисом кличут. Сердитый такой.
– Что ему нужно? – сердито спросил Владимир. – Я его не знаю.
– Про дочку свою говорить желает. Врет, что ты ее вчера с майдана схитил и спортил. – И, увидев, как перекосилось от злобы лицо Владимира, поспешно добавил: – Не серчай! Это не я, это он так сказал, пресветлый княже!
Угодил. Взгляд Владимира сразу помягчел. Мило ему сие обращение: пресветлый князь. Так великих князей зовут. Тех, что на киевском столе сидят. Так отца его звали, Святослава Игоревича. Так теперь брата его зовут, Ярополка Святославовича. Младшего брата. А он, хоть и старший, а не великое у него княжение. И даже не самовластное. Так что пресветлым его только свои, дружинные, иногда называют, а прочие – нет.
Но – будут.
– Вспомнил, – сказал Владимир Добрыне. – Сладкая у огнищанина дочка. Эх!
Пока жила рядом молодая княгиня, Владимир старался держать свою похоть в узде, но нынче Олавы в Новгороде не было – осталась на братниной вотчине – в Сюллингфьёрде, и князь отпустил вожжи.
– Так звать, что ли, огнищанина? – спросил отрок.
– Зачем? – удивился Владимир. – Это дочка у него сладкая, а он сам – вряд ли. Гони смерда в шею!
Отрок кинулся из горницы – выполнять, но его перехватил окрик воеводы.
– Не время сейчас с новгородцами ссориться, – с укором произнес Добрыня. – Дай ему денег за обиду.
– Денег… – Владимир насупился, сдвинул брови и сразу стал похож на своего отца, Святослава. Тот так же хмурился, когда недоволен был. – Сам же говоришь, Добрыня: нынче каждый резан нужен.
– Говорю, – согласился воевода. – А всё равно дай. Не то побежит огнищанин вече скликать. Знаю я их, горлопанов новгородских.
Владимир их тоже знал.
– Будь по-твоему, – сказал он. – Скажи огнищанину: дам ему за девку три гривны серебра. (Добрыня скривился: три гривны – огромная сумма. Вира за смертоубийство этой самой девки – и то меньше). Но чтоб больше я ни о нем, ни о дочке его не слышал. Иди!
Отрок стрелой вылетел из палаты.
– Много посулил, – проворчал Добрыня. – И полгривны хватило бы.
– Посул – не засыл, – усмехнулся Владимир.
– Так ты не будешь платить? – догадался воевода.
– Почему ж не буду? Буду. Княжье слово – твердое. Непременно заплачу. Только не сейчас, а когда время придет. Не то сейчас время, чтобы за порченую девку три гривны платить. Разве не так?
– Так-то так, – согласился воевода. – Да ведь и девок портить – тоже время не подходящее.
– А мне нравится! – Владимир широко, радостно улыбнулся и снова стал похож на покойного отца: только уже не в гневе, а в веселии. – Есть, воевода, в непорченых девках для меня сладость особая. Такой вот трепет… Как, бывает, зайчишку живого на скаку за уши схватишь… Он сначала лапами сучит, дерется, а потом притихнет так, замрет тихонечко… А ты его – чик! И на жаркое! – Владимир захохотал.
Добрыня тоже невольно улыбнулся. Так хорош его пестун! Так много в нем жизни!
– Быть тебе великим князем! – вырвалось у него.
Владимир сразу стал серьезным.
– Мы еще не в Киеве, – сказал он. – Рано праздновать.
– Праздновать – рано, а вот бороться – в самый раз, – сказал Добрыня. – Слушай, что я придумал…
А придумал Добрыня такое, что Владимир сразу понял: то самое. На этакий посыл не только новгородцы откликнутся, а и в самом Киеве у Владимира сразу союзников втрое больше станет.
– Ох и умен ты, дядька! – воскликнул князь вполне искренне. – Вот теперь и я верю, что не позднее осени мы с тобой в киевском Детинце воссядем. Зови всех волохов, дядька! Потолкуем с ними, а потом – вече. Теперь-то мы их проймем, крикунов новгородских!

* * *

Шумит новгородское вече. Толпится народ, кучкуется по родам, по артелям, по городским концам. Свои – к своим. У каждой кучки – своя голова, свои горластые рты и свои руки с дубинками – вразумлять несогласных.
Так же и князь стоит – со своими. И волохи. Молодые теснятся вокруг седобородых. Старших в Новом Городе слушают. Правда, только своих. К чужим – лишь прислушиваются.
Князь Владимир – старший, хоть и молод годами. Для него умельцы собрали помост: уложили доски на пустые бочки. Стоит Владимир – всем виден. Рядом с ним – волохи. Их тоже все видят. И все знают. Вон Сварога служитель, а вон – Дажьбога. А вот к этой старой идут, когда хотят Макоши кланяться. А вот и сам Волохов жрец. Его капище – в поприще от города. Считай, каждый второй новгородец там на зимнее солнцестояние побывал и подарок доброму Волоху поднес. Добрый-то он добрый, а не задобришь его – так и не будет ничего: ни приплоду, ни заводу, ни даже, стыдно сказать, мужской силы.
Сам князь меж жрецов уместен. Он ведь тоже жрец. Старший пред Перуном варяжским.
Удивляется люд новгородский: с чего бы это, почитай, все божьи люди вместе собрались? Известно ведь: не шибко любят боги друг друга. И, следовательно, служители их тоже особой дружбы меж собой не ведут.
Стоят волохи вокруг князя. Молчат. Будто ждут чего-то. Вече уже и ворчать начало: мол, говори, княже, зачем собрал, от дел оторвал? Не любит толпа ждать.
Молчит Владимир.
Вече тоже примолкло. Что-то повисло в воздухе. Страх? Непонятное происходит. А что непонятно, то опасно. Неужто – худые вести?
– Видал, сколько народу собралось тебя послушать? – Добрыня толкнул кулаком в бок тощего длинного монаха. – Все как ты хотел. Тут те и овцы заблудшие, и лжепастыри. Иди! Проясни им, чем твой бог хорош!
Монах зыркнул на воеводу темным горящим глазом (вместо второго – черная повязка) – подобрал подол грязной рясы и решительно полез на помост. Растолкал всех, даже князя отодвинул.
– Покайтесь, человеки! – воскликнул монах, воздев над собой крест с продетым в ушко простым конопляным вервием. – Отрекитесь от кумиров сатанинских! Узрите Истину!
Зычный голос монаха с явным германским выговором вознесся над площадью… И удивил всех.
Уж чего-чего ждали новгородцы, но только не этого. Услышали – и растерялись.
А монах тем временем вещал. Про ложных богов, про бесов и черное язычество. Скопом хуля и ложных богов, и их последователей, и, особенно, отвратительных языческих жрецов… Которые стояли здесь же, на помосте, и тоже растерялись. Воевода Добрыня позвал их для того, чтобы объявить нечто важное… Неужели Владимир по примеру братьев решил стать последователем Христа? Но тогда зачем ему волохи? Или что худое задумал?
Волохи встревожились, но виду не подавали. Держались с достоинством. С монахами они встречались не раз. Встречались по-всякому. С иными – разговаривали. Иных – дарили богам. А тех, от кого слишком явно попахивало Кромкой, – сторонились. Этот был – из таких.
…Как раз такой, какой был нужен Добрыне. Воевода купил его у купца-чудина, который, польстившись дешевизной, приобрел монаха у какого-то викинга. Викингу, впрочем, монах достался и вовсе бесплатно. Сам пришел к нему во двор. Да там и остался. Трэлем.
К сожалению, в хозяйстве монах оказался бесполезен. Только и знал, что молиться да кликушествовать. Бить его было бесполезно. Убить – жалко. Все же деньги заплачены. Эст совсем уж собрался отпустить никчемное приобретение, но тут монаха случайно увидел Добрыня.
…Монах вещал, новгородцы удивлялись. А князь… Князь улыбался. Все видели эту улыбку, только не понимали – к чему она.
Ясно стало, когда Владимир шагнул вперед и взял монаха за шкирку и приподнял. Это было нелегко, потому что монах, хоть и порядком отощал, но ростом был повыше князя.
Теперь удивился монах. И заткнулся. От неожиданности. Он ведь считал, что именно князь желает, чтобы он обратил язычников. Так ему сказал воевода. И еще потому, что князь взял его ловко: передавил воротом рясы худое горло.
– Смотрите, люди новгородские, – не особо напрягая глотку, но все равно погромче монаха, произнес Владимир. – Вот он, глашатай бога, которому служит киевский князь Ярополк, убивший собственного брата!
Это было чистое вранье, потому что Ярополк принял крещение по византийскому обряду, а монах был – из папистов. Однако мало кто из новгородцев разбирался в таких тонкостях.
– Вот чего хочет Ярополк! Хочет, чтобы вы отринули своих богов, богов своих пращуров! – Голос Владимира постепенно набирал силу. Время от времени он встряхивал монаха – как тряпичную куклу. Монах натужно сипел и сучил руками-ногами. – Хотите вы этого, люди новгородские?
Вече заворчало. Новгородцы понемногу догадывались, к чему ведет князь.
– Наши боги! Наши предки! Наша вера! – Голос Владимира гремел, как медное било. Волохи оживились, подошли ближе к краю, встали за спиной Владимира – как живая стена. Так и было задумано. Для того их и позвали. Чтобы народ видел тех, кто говорит с богами. От имени богов. Своих богов. Пусть своенравных, пусть жестоких – иногда, но зато – родных.
– Не дам! – в полный голос воскликнул Владимир, на миг покрыв ропот народа. – Не позволю никому, даже собственному брату! И не брат мне он, поднявший руку на собственную кровь! Преступивший законы рода! Клянусь Перуном, я остановлю зло! Клянусь всеми нашими богами: Сварогом и Родом, Волохом и Яруном! Всеми богами племен и всех языков! Я не дам отнять у вас веру пращуров!
Тут к князю подоспела пара гридней, подцепила монаха за капюшон древками копий, подняла повыше, как было заранее уговорено.
– Глядите на него! – закричал князь, показывая на дрыгающегося в воздухе монаха. – На кого он похож?
– Это на что он намекает? – нахмурился стоявший в первом ряду гридней Хривла. – Уж не на Одина ли?
– Дурень! – фыркнул Лунд (теперь уже – сотник Лунд). – Ну да, Один тоже одноглаз и тоже висел на древе. Но никогда Один не был похож на скоморошью куклу!
– Хотите стать такими? – кричал Владимир. – Хотите?
– Не-ет! – взревела толпа.
– Смерть отступнику от веры пращуров!
– Смерть!!! – выдохнуло вече.
– Смерть предавшему свою кровь!
– Смерть!!!
– Бросайте, – обычным голосом скомандовал Владимир гридням, и пауком растопырившийся монах полетел в толпу.
Разорвали его вмиг. Жрец Сварога одобрительно хмыкнул. Жрец Волоха недовольно поджал губы.
Народ, впрочем, на них не глядел. Сегодня гласом богов были не они, а Владимир. Это он принес жертву. Это он сказал Слово.
– Ай да князь! – крикнул в ухо (чтобы перекричать рев толпы) воеводе Добрыне воевода Сигурд. – Теперь Новгород у нас кулаке!
– Что Новгород! – закричал в ответ Добрыня. – Теперь за нас – все наши боги! И все, кто им верен! Считай – пол-Киева за нас! – И присоединил свой могучий голос к общему реву: – За веру пращуров!!!

Глава шестая
Стольный град Полоцк

Лодьи и струги киевского каравана вышли к Полоцку вскоре после рассвета.
Их уже ждали. Старшина каравана загодя отправил гонца в город. Мол, идут к вам торговые гости из самого Киева. Встречайте.
Купцов приняли торговые люди. Славку же встречал сам воевода полоцкий Устах.
Старый батин друг по-отечески обнял Славку. Отметил и стать, и крепость плеч, и то, что пояс на Славке золоченый, гриднев.
– Молодец, Богуслав Серегеич! Хоробр! Истинный варяг! Даже и без усов видать!
Славка смущенно потупился. Усов у него точно не было. Так, пушок белесый.
За спиной Устаха ухмылялись полоцкие отроки: румяные, здоровенные. Тоже – варяги и тоже – без усов. Однако поясов золоченых на них пока что не было. Не выслужили.
На других причалах суетились торговые люди, но от того, к которому пристала лодья Славки, полоцкие купцы держались поодаль. Ждали, пока воевода закончит дела и отъедет.
Старшина каравана кивнул холопу: тот подхватил сумы княжьего гридня и поволок на берег. Другой холоп осторожно свел по сходням Славкиного коня, боевого хузарского жеребца. Разбойника Славка оставил в Киеве. Решил: ни к чему здесь, в лесном краю, второй конь.
Хузарский жеребец тоже хорош. Белый, в яблоках, четырехлетка. Йонах его самолично выбирал. Княжий конь. И спускался по сходням по-княжьи, солидно: холопу внимания уделял не больше, чем лягушке. А вот холоп жеребца заметно побаивался.
Третий холоп снес на причал седло и упряжь.
Славка привычно и быстро взнуздал коня, сунул ему сморщенное прошлогоднее яблоко.
– Бронь надень, – сказал Устах.
– Бронь? – оживился Славка. – Биться с кем будем?
– Не сегодня, – разочаровал парня Устах. – Надевай да поехали. Роговолт ждет.

* * *

Полоцкий княжий терем стоял на холме внутри кремля, за крепкой стеной в два человеческих роста. Врата его, из крепкого дуба, сшитого железными полосами, выходили на улицу, прямую и такую широкую, что две телеги разъедутся без труда. Да еще по краям, вдоль богатых домов – тротуары из круглых крепких, подогнанных одна к одной деревянных плашек.
Для любого, понимающего в воинском деле, эта улица, удобная как для поезда, так и для штурма, была ясным знаком: не боится князь полоцкий того, что ворогам удастся захватить Полоцк и подступить к этим воротам.
Впрочем, слева и справа от ворот нависали башенки, из которых было бы очень удобно осыпать стрелами широкое пространство перед входом.
Сейчас с башенок глядели вниз усатые Роговолтовы дружинники. Не столько обороняли, сколько приглядывали за порядком, потому что вся улица была запружена так, что и пешему пройти – не просто. А уж конным проехать было и вовсе невозможно, если бы сновавшие к кремлю и обратно полочане не уступали дорогу ехавшим впереди Устаховым отрокам.
Те, однако, тоже не слишком напирали. А куда торопиться?
– Оброк везут, – пояснил Славке воевода Устах, объезжая порожнюю телегу с бородатым смердом на передке.
Смерд неуважительно вылупился на воинов. Хотя и посмотреть было на что. Бронь на воеводе щедро украшена чернью, серебром и золотом. На могучей шее – тоже золото. Три гривны, переплетенные так искусно, что сразу видно: нездешней работы украшение. Даже в Киеве такую не купишь. Впрочем, Устах ее и не покупал – добыл железом на булгарской земле.
Словом, золота на воеводе хватило бы на две боевые лодьи. Даже колокольцы на узде – золотые.
Рядом с дядькой Устахом Славка выглядел бедновато: цацки на упряжи серебряные, панцирь простой, вороненый. Кольчужка хоть и посеребренная, но не столько для украшения, сколько для защиты от ржи. Боевое железо Славка надел только по просьбе воеводы: чего лишний раз в броне париться. Однако ж дядька Устах настоял: бронь на воине не только от ворога, но и для почета. Не поймет, мол, князь полоцкий, коли предстанет перед ним Славка в одной рубахе с вышивкой.
Славка мог бы возразить: мол, великий князь киевский Святослав сам по городу в одной рубахе ездил. Но промолчал. В Киеве свои порядки, в Полоцке – свои. А уважить надо. Как-никак батя Славкин некогда у Роговолта в дружине ходил и по сей день с полоцким князем в большой дружбе. Опять же и дело тайное у Славки к нему имеется.
Кто-то из дружинных отроков, шутя, кинул мелкий резан в открытый рот зазевавшегося смерда-возчика. Попал.
Смерд очнулся, заругался, сплюнул резан на ладонь, увидел, что – серебро. И заткнулся.
– Оброк? – переспросил Славка. – А что так рано?
– Так не зерно же, меха, – пояснил Устах. – Самое время струги на полдень снаряжать. Иль думаешь, что караван, с которым ты приплыл, обратно порожний поплывет?
Славка так не думал. Мог бы и сам сообразить. Все же хорошо тут, на севере, летом. Воевать хорошо. Хоть в броне, а не жарко.
Въехали в просторный кремлевский двор. Славка спешился, отдал повод одному из отроков. Неспешно, как и подобает гридню великого князя, поднялся по деревянным ступеням в княжий терем.
Отметил: нет над теремом башни высокой, как в киевском Детинце. Башни, на которой день и ночь бдят дозорные, выглядывая тревожные дымы и огни. Мирный город – Полоцк. Свой город. И правит здесь свой. Природный варяг Роговолт.
Как-то Славка спросил у деда Рёреха, тоже природного варяга, почему их, варягов, так зовут? Малым был тогда Славка, годков семи: услыхал как-то от кого-то из киевских боярских детей, что варяги – это потому что вороги. Пришли, мол, забрали себе все лучшее, а тех, кто раньше киевскими землями владел, служить себе заставили.
– Враки, – отмахнулся Рёрех. – Люд здешний всегда под кем-то, всегда кому-то данью кланялся. Хузарам, уграм… Не было бы нас – они бы под печенегов легли. Сами-то они как называются: поляне, древляне… По-ихнему мы, варяги, коли издревле при море, должны морянами называться! – Рёрех захихикал. – Я, малой, другое слыхал: будто варягами нас викинги-свеи прозвали. Варг – это волк по-ихнему.
– Тю-ю… – Славка сразу расстроился. Уж больно «волк» прозвище непочетное.
– Дурачок, – старый варяг отвесил Славке легкий подзатыльник. – Это для смердов всяких волк – стыдное прозвище. Викинги волков уважают. Иные сами себя волками зовут и в волков обращаются. Слыхал небось об ульфхеднарах, тех, что в бою волками перекидываются и железа не боятся?
– Ну! – Глазенки семилетнего Славки расширились.
– То-то! Батька твой, видал, на кольчуге клок волчьей шкуры носит?
– Неужто батька мой – ульфхеднар?
– Лучше, – ухмыльнулся Рёрех. – Он этот клок из шкуры такого вот волчца выдрал. Лет пятнадцать назад.
– Да что ты говоришь? А почему он про то не рассказывал?
– Потому что истинный варяг не языком трудится, а мечом. А научил его этому я. И тебя научу, коли не болтать, а трудиться будешь! Вот, возьми-ка древко…
– Погоди, дядька Рёрех! – воскликнул Славка. – Ты доскажи лучше: почему свеи нас волками прозвали?
– А ты видал волчью охоту? – спросил Рёрех.
– Угу. Намедни меня Артём с собой брал.
– И что, видел, как волк дерется?
– Так он и не дрался вовсе! – возразил Славка. – Только удирал со всех лап. А Артём его догнал, плеткой по затылку – хрясь! – Славка азартно взмахнул рукой. – И все! Готов серый!
– Это не охота, – проворчал Рёрех. – Не видал ты, как волк с собачьей сворой разбирается.
– Как? – заинтересовался Славка. Он, честно признаться, сейчас готов был всем интересоваться. Лишь бы от ученья увильнуть.
– А так, что сам в драку не лезет. Но если припрет – раз-раз – и только визг собачий да кровь на траве. А волка и след простыл.
– А Артём говорил: наш Черный волка в одиночку берет, – сообщил Славка.
– Значит – берет, – согласился Рёрех. – Брат твой врать не приучен.
– Стало быть – не очень-то и почетно волками зваться?
– Так я тебе и не говорил, что варяги – это волки, – фыркнул Рёрех. – Это викинги нас так могут звать. Потому что мы, варяги, их били и бьем. Да только к тебе это не относится. Ты еще не варяг, а так, насекомое мелкое вроде комара. Так что бери древко и начинай работать обратный мах…

* * *

Уважил Славку полоцкий князь: место на пиру дал – со своими детьми посадил. Справа – младший Роговолтович, Вуйфаст. Слева – молодая княжна, красавица Рогнеда.
И впрямь красавица: волосы пшеничные – короной, глаза – синие-синие, губы – пухлые, алые. Улыбнется, блеснет зубками – аж дрожь пробирает. Глянул Славка разок на княжну – вмиг позабыл свою прежнюю любовь, Ульку. То есть не то чтобы позабыл… Улька – она как мед. Сладкая да пряная. Своя. А Рогнеда – как дорогое вино, которое бате ромейские купцы привозят. Вдохнешь, пригубишь – и будто время остановилось.
Однако ж понимал Славка: не его это дичина. К Рогнеде княжичи да князья сватались – всем отказала. Только про Ярополка сказала: за него пойду.
Однако сам Славка княжне понравился. Он это чувствовал. По тому, как говорила она с ним. Как смотрела на него. Как смеялась, когда Славка ей смешное рассказывал.
Как-то так вышло, что разговаривали они меж собой. Вуйфаст на гостя внимания не обращал: с братом о чем-то толковал. Вроде бы о пошлинах с новгородских товаров. Славка особо не вслушивался. Пошлины были ему неинтересны. А вот Рогнеда… То рукой Славкину руку тронет, то под столом коленкой заденет. Славка даже есть забывал – так его близость княжны будоражила. Рогнеда сама его угощала: то зайчатинки с перепелами подаст, то пирожков с рыбкой. Простая еда у полоцкого князя. У Ярополка застолье изысканней да разнообразней. Но Славка в пище не особо прихотлив. Мог хоть неделю вяленой кониной питаться, если в походе. Да и любые яства – ничто, когда рядом такая дева…

Воевода Устах, сидевший ошую Роговолта, наклонился к князю, шепнул на ухо:
– Глянь, батька, как дочь твоя киевлянина привораживает. Не боишься, что умыкнет?
Роговолт глянул мельком, усмехнулся в подсиненные усищи:
– Да он зелен еще.
– Может, и зелен, а воин грозный. В Киеве пояс гридня выслужить – дело непростое. И насчет девок парень ловок, можешь не сомневаться.
– То девки, а то – моя дочь, – возразил Роговолт. – Но в одном ты прав, воевода: головы молодцам кружить Рогнедка любит. Застоялась, кобылка. А парню скажи: после трапезы хочу с ним поговорить. Чувствую: неспроста его воевода Серегей в Полоцк отправил. Есть у него для меня весть, которую бересте не доверишь.

Горят толстые восковые свечи. Хмурится грозно серебряный Перунов лик. Глаза у Перуна – из красного янтаря. Усы – из червонного золота. Волосы – из белой конской гривы – вздыблены. Сердится, должно быть, что не мажут ему серебряные губы теплой жертвенной кровью. А может, и мажут. Серебро – не дерево. Кровь с него сбегает, не впитывается.
– А уверен ли твой отец, что Ярополк утеснит ромейку и сделает мою дочь водимой женой? – строго спрашивает Роговолт.
Славка задумывается. Насчет уверенности батя ничего не говорил. Говорил: попробует. Только вряд ли такой ответ устроит полоцкого князя.
Тихо в заветной комнате. Стены коврами да шкурами завешены. Окон нет – только продух под крышу.
– Что молчишь? – недовольно спрашивает Роговолт. – Не помнишь, что отец говорил?
– Помню, – Славка отрывает взгляд от идола, прямо, без смущения, глядит на полоцкого князя. – Ничего он не говорил насчет водимой жены. Ярополк – христианской веры. Если возьмет Рогнеду, то не водимой, а единственной.
– Что значит – если?
– Если уговорит его батюшка мой.
– Если? – Насупленный Роговолт – точь-в-точь как серебряный Перун. Небось с него мастер кумира и творил.
– Любит великий князь жену свою, – честно отвечает Славка. – Пригожа очень.
– Что, красивей моей Рогнеды? – ревниво интересуется Роговолт.
– Этого я сказать не могу, – уклоняется от прямого ответа Славка. – Красоту каждый по-своему видит.
– Это кто же тебя такой мудрости научил? – удивляется полоцкий князь, внимательно разглядывая безусого гладкощекого гридня.
– Так матушка моя говорит, – честно отвечает Славка.
Роговолт хмыкает. Не очень-то он верит в женскую мудрость.
– А сам – как думаешь? – спрашивает он Славку. – Кто краше: Рогнеда или ромейка?
И опять Славка отвечает честно:
– Княгиня киевская краше. Но княжна Рогнеда – лучше.
– Почему так думаешь?
«Потому что за ромейкой – одна лишь красота, а за дочерью твоей – Полоцк, – мысленно произносит Славка. – А дружба с Полоцком Киеву нужна. Если станет Полоцк с ляшским королем дружить, Киеву это невыгодно».
Но так говорить нельзя. А что сказать?
– Потому лучше, что в дочери твоей не одна лишь красота – порода добрая чувствуется, – находится Славка. – От княжны же не только красота нужна, но и потомство сильное. Ее детям в Киеве княжить.
Честно сказать: не Славкины то были слова. Это Йонах так говорил. И не про женщин, а про лошадей. Да только и для женщин Йонахова мудрость тоже сгодилась. Однако про княжение Славка придумал сам.
Роговолту Славкин ответ нравится, но от сомнений не избавляет:
– Так отошлет Ярополк ромейку – иль нет? Что отец твой мне передать велел?
И в третий раз Славка отвечает честно:
– Батюшка так сказал: попробует он Ярополка уговорить. Но ты, княже, не сомневайся. Если батюшка что-то хочет, значит, так и получается. Так было всегда и так будет.

На этом князь Славку и отпустил. Не одарил ничем, однако и недовольства не выказал.
Одно Славке не понравилось: ничего не спросил полоцкий князь о батином здоровье. Все спрашивали, а Роговолт – нет. Может, ему уже донесли, что воевода Серегей поправляется?
Полоцкому князю Роговолту на здоровье своего бывшего дружинника было наплевать. Куда больше его волновало: кому отдать предпочтение? Польскому князю Мешко? Или киевскому князю Ярополку? Кому – выгоднее?

Глава седьмая
Набег

Владимир не зря ходил с викингами грабить франков. Многому научился. Вои его шли – как по чужой земле. Быстро, скрытно. Первыми – разведчики из Владимировых гридней, за ними – отряды наемников-викингов с проводниками из хорошо знавших эти места новгородцев. Они на полдня пути опережали главное войско. Войско же это шло так быстро, что даже не грабило попадавшиеся по пути полоцкие деревени. Резали всех, кто мог донести весть князю, – и шли дальше. То же делали со всеми, кого встречали по пути: будь то рыбаки, охотники или торговые люди. И все было хорошо, пока на одном из хуторов трое посланных на «зачистку» нурманов ярла Торкеля не наткнулись на севшего на землю отслужившего гридня из полоцких варягов.

* * *

Гридни бывают бывшими. Гридни-варяги – нет. Варяг – это воин всегда. Даже когда разменяет седьмой десяток.
Рузлай услышал врагов раньше, чем увидел. Но еще раньше учуяли собаки. Мохнатые волкодавы первыми бросились на перемахнувших через частокол чужих – и первыми приняли смерть. Нурманов было трое. Но даже три нурмана – это очень много. И сотне смердов с ними не совладать.
Следующими приняли смерть четыре холопа Рузлая и его невестка. Этих нурманы прикончили еще быстрее, чем собак.
Разобравшись во дворе, нурманы разделились. Двое побежали вокруг дома, а третий – в дом.
Рузлай услышал собачий рык и визг, потом – жалобные вопли своей челяди. Затем – короткие выкрики по-нурмански. Рузлай все понял. Ему было очень жаль погибших. Особенно – беременную невестку, которую он взял к себе, когда младший сын ушел в дальний поход и не вернулся. Еще он подумал: хорошо, что жена умерла прошлой весной. И еще: хорошо, что род не пресечется, – старший сын Рузлая живет в Полоцке, и у него уже двое сыновей.
Ворвавшегося в дом нурмана Рузлай взял врасплох. Не ждал свирепый викинг, что в доме есть кто-то, способный бить так же быстро и умело, как он сам. Выскочившего навстречу старика с топором нурман встретил встречным ударом щита, затем сунул мечом, не думая, не глядя, потому что смотрел наверх, в дыру, ведущую на чердак. Старик для нурмана был уже мертв.
И только когда меч не вошел в живое мясо, а провалился в пустоту, нурман понял, что допустил оплошность. Но исправить ее уже не мог. Меч, непонятно откуда взявшийся в левой руке славянского бонда, разорвал железную сетку кольчуги (откуда у землепашца меч, способный пробить добрую бронь?), разрезал нурманову печень. Викинг закричал…
Рузлай знал, что времени у него мало, потому что с двумя нурманами ему сейчас нипочем не справиться, поэтому он черпнул голой рукой из печи горсть угольев и метнул их наверх, в проем чердачного лаза. Там – сухое сено и связки меховых шкурок. Займется сразу. Должно заняться…
Проверить, так это иль нет, Рузлай не успел. Оба нурмана ворвались в дом через несколько мгновений после крика товарища.
Еще через несколько мгновений Рузлай был мертв. Бездоспешный старик не мог устоять против двух матерых викингов в полной броне и сам знал это. Утешало то, что умер он быстро и с мечом в руке. И душа его порадовалась, потому что бренное тело не было брошено на поругание крысам, а превратилось в прах в жарком пламени, как и положено телу уходящего в Ирий воина.

Нурманы, ругаясь, выскочили из пылающего дома. Ох и влетит им от хёвдинга за эту промашку. Но кто же знал…

Черный дым клубами поднимался в небо. И каждый, кто видел его, сразу и безошибочно понимал: беда!
Однако над градом Полоцком уже сгущались тучи. И несущий грозу Молниерукий Перун, многие лета даривший удачей князя Роговолта, в это лето встал на сторону его врага. Должно быть, жертвы ревнителя языческой веры молодого Владимира были обильней тех, что сулил Молниерукому старый варяг Роговолт.
Над Полоцком сгущались тучи, и в их клубах, в сумраке непогоды, потерялся страшный знак, поданный Рузлаем.

* * *

Предгрозовой сумрак лег на Полоцк. Серым стало все вокруг. Почернели воды Двины и впадавшей в нее речки Полоты. На пристани купцы поспешно прятали товары, а корабельщики накрывали суда просмоленными холстинами.
Однако надвигающаяся гроза мало кого смутила. И уж точно не могла помешать княжьей трапезе.
– Пиры и охота, – пообещал Савке Устах. – Успеешь еще в Новгород. Никуда он не денется. Чай, так и будет стоять, где стоит. А мы завтра с тобой на кабана сходим!

Глава восьмая
Битва за Полоцк

Владимиру гроза была сущим подарком. Привычному к морским бурям князю новгородскому нынешнее буйство стихии казалось теплым дождичком. Тетивы и стрелы защищены от влаги кожаными чехлами, а мечи, топоры и копья воды не боятся. Равно как и те, кто ими владеет.
– Добрый знак, – проворчал воевода Добрыня, глядя на низкие черные тучи.
– Тор нам благоволит, – ухмыльнулся ярл Сигурд.
– Тихо подойдем, – отозвался ярл Дагмар.
– Сцапаем Роговолта – как медведь тюленя, – ощерился рыжебородый нурман, ярл Торкель.
– Поучим полочан – навек запомнят! – изрек старшина новгородских ополченцев Удата.
Каждый говорил на своем языке, но понимание было – полное.
Смешанное воинство Владимира пряталось в соседнем леске, только вожди выехали вперед. Отсюда, с пригорка видна была черная Двина и вставший над ней город. Воеводы не беспокоились, что их заметят. Крупная сыпь дождя прятала все.
Лошади прядали ушами, фыркали, когда дождевая вода попадала в ноздри. Всадники дождя не замечали.
– Дагмар, пошли сотню… – начал Владимир.
Его перебил змеистый высверк. Молния ударила в одинокий дуб, раскинувший ветви шагах в ста от всадников. Вспыхнувшее было пламя тут же убила хлещущая с небес вода.
Владимир подождал, пережидая громовый раскат. Молний он не боялся.
Перун – на его стороне. Плевать, что Роговолт – природный варяг. Он – на стороне Ярополка, на стороне христианина, а значит – отступник!
За старых богов!
Струи текли по лицу князя, проникали под доспех, даря приятную прохладу. Когда отгремело, Владимир договорил:
– Дагмар, пошли сотню хирдманов. Пусть почистят дорогу. Медлить нельзя. Развезет – таран увязнет.
– А может – с наскока возьмем, княже? – азартно вмешался Удата. – Налетим из ненастья, ударим, захватим ворота… – и осекся, увидев ухмылки скандинавов.
– Ну я просто… Так предложил… – сконфуженно пробормотал новгородский боярин.
Новгородец в воинском деле был новичком. Если и воевал, то в основном на вече, дубиной. Это – в молодости. А нынче – исключительно глоткой.
Дагмар рявкнул по-свейски, подзывая одного из своих хёвдингов.
Не успел гром ударить дважды, как большая сотня свеев, растянувшись цепью, устремилась через ржаное поле к змеившейся вдоль Двины дороге. Серые панцирные спины у многих были прикрыты волчьими шкурами. Издали они и казались волками: ловкие, стремительно-хищные.
– Торкель, возьми своих. Зайди с пристани и затаись. Когда мы начнем бить главные ворота, выждешь, пока полоцкие стянут к ним все силы, и ударь.
Нурманский ярл мотнул рыжей бородищей: одобрил княжий замысел.
И Добрыня тоже одобрительно кивнул, хотя план этот они придумали вместе, заранее. Пусть думают, что князь все решил сам и прямо сейчас.
А с грозой очень хорошо получилось. Все видят: удача на стороне Владимира. А удача и победа, считай, одно и то же.

* * *

Киевские лодьи мокли под дождем, но товары были надежно укрыты. Сами купцы спрятались под кожаным пологом, пережидая буйство Сварога и подкрепляя силы вяленой рыбкой и густым свежесваренным пивом. Купцы умели постоять за себя. У каждого было оружие: у кого – меч, у кого – топор или копье. У всех – луки и стрелы. Однако у стен Полоцка торговые гости чувствовали себя в полной безопасности. И оружие их большей частью осталось на лодьях. Это в походе оно должно быть под рукой, а здесь их бережет сила полоцкого князя.
Не уберегла.
Нурманы возникли из завесы дождя так стремительно и бесшумно, как умеют только викинги. Искусство, отточенное в сотнях походов, в десятке поколений. Внезапность в набеге – это победа.
Пятеро хирдманов, слаженных в битве, как пальцы одной руки, набросились на девятерых киевлян, укрывшихся под пологом, и перебили их быстрее, чем дважды прокукует кукушка. Посекли, убедились, что живых не осталось, и устремились дальше. Убивать. Мужчин, женщин, детей. Всех.
Вскоре на полоцкой пристани не осталось ни одного живого человека. Только нурманы. Тихо и быстро. Кое-кто из убиваемых, правда, успел крикнуть, но крик потерялся в шуме ливня.
Хирдманы ярла Торкеля прикончили больше сотни человек. Никто из викингов не получил даже царапины.
Ярл с подозрением вглядывался на привратные башни. Оттуда могли что-то заметить… Но не заметили.
Будь ярл один, он рискнул бы и бросил хирд к доверчиво распахнутым воротам. Вдруг удастся успеть раньше, чем эти разини проснутся и запахнут тяжелые створы…
Но Торкель был не один. Сделав дело, нурманы рассредоточились и затаились. Их время еще не пришло.

* * *

Сначала хрипло взревели рога сторожи на башнях, потом подхватило медным лязгом било на рыночной площади, а уж вслед за ним зарокотал-загудел большой барабан Детинца, поднимая княжью дружину.
Тревога застала Славку в отведенной ему комнате-горенке на самом верху княжьего терема. Славка бросился к окошку и сразу все увидел: затворенные ворота, спешащих по дороге воев, пеших и конных. Чужих. Сквозь дождевые струи знамен было не различить. Видно лишь, что пешие бежали – кучей, а конные ехали ровно, не обгоняя и держа строй: вот она, добрая выучка.
Присмотревшись, Славка увидел больше. Увидел лестницы, которые несла пехота, увидел большие щиты, которые тащили бегущие в первых рядах. Если у кого и могли возникнуть сомнения, что к Полоцку подступает враг, то теперь уж никаких сомнений не осталось. Еще Славка увидел, как выбегают из Детинца дружинники, на ходу застегивая брони, а из ближайших домов выскакивают горожане – ополченцы. Эти – кто с чем – с топорами, с сулицами, иные и вовсе с мирной снастью: косами да цепами. С тем, что под руку подвернулось.
По Славкиной спине прошла знакомая дрожь: битва!
Мигом бросился он к сложенной на ларь броне. Прямо поверх мирной рубахи надел поддоспешную стеганку, потом – текучее серебро кольчуги, затем – блестящий от жира панцирь хитрой византийской работы – с упругими выпуклыми чешуйками и зерцалом, на котором мастер вызолотил скорбный лик какого-то ромейского святого. Встряхнулся пару раз, чтобы броня «села» как надо. Подпоясался, проверил, полон ли колчан, хорошо ли ходит сабля в ножнах (знал, что хорошо, но все делал, как учили, по верной воинской привычке), не болтается ли в кармашке «засапожник», на месте ли запасная тетива. Последние движения – нахлобучить на голову шлем с подкладкой из войлока и мягкой кожи, закрепить ремешок, натянуть рукавицы – и в бой.
Лестницей не воспользовался: прыгнул с разбегу на опорный шест, соскользнул вниз, едва не сев на плечи какому-то полоцкому отроку, рявкнул на него: «Шевелись, курица!» – и во двор. А там сразу увидел и князя, и Устаха.
Оба – уже в седлах. А за ними – собирающийся конный строй лучших дружинников.
Еще один взгляд – на кремлевские ворота. Там – княжич Вуйфаст. Подгоняет выбегающих уже не толпой – десятками, дружинников.
Сызмала обученный воинскому делу, Славка сразу отметил выучку полоцкой дружины. Хоть и внезапно напал враг, а порядок сохранен. Всё двигается быстро, но без лишней торопливости. Вот только дождь – не в руку. Тетивы намокнут – беда.
Славка глянул на небо: ничего хорошего. Черным-черно. Ну да ладно.
И побежал на конюшню. Седлаться. Решил – его место в конном строю. С лучшей варяжской дружиной. Чай, не погонит воевода.

Жеребец хузарский, увидев хозяина, обрадовался, потянулся губами и, даже не получив гостинца, все равно не огорчился. Почуял: скоро будет веселье.
Конюх-холоп накинул на жеребца потник, замешкался с незнакомым степным седлом с укороченными стременами. Славка его отпихнул, сделал все сам, мах ногой – и Славка мягко опустился в седло. Жеребец легким шагом вынес его наружу.
Как раз вовремя: конная гридь уже собралась и тронулась к выходу. Князь – первым, воевода – последним. Увидев Славку, позвал жестом. Славка пристроился рядом. Напоследок оглянулся и увидел княжну. Рогнеда стояла на балкончике, глядя вслед дружине. Славка встал на стременах, махнул рукой.
Ответила ему княжна или нет, разглядеть не успел. Заслонили ворота.
«Крепость города не в стенах, а в его защитниках», – говорил Славке отец.
Защитники защитниками, а добрые стены тоже не помешали бы. И ворота покрепче. Те, в которые сейчас колотили тараном нападающие, крепости были не особой. Петли их уже гнулись, а дерево трещало под ударами тарана. И таран-то был невесть какой. Ошкуренное бревно, подвешенное на опорах и прикрытое сверху сложенными на жердины щитами и бычьими шкурами.
Два-три булдыгана пуда на три развалили бы это прикрытие в хлам. А еще лучше – котел кипящей смолы. Булдыганов не было. Не припасли. Смола была, только разогреть ее не успели. Запас дров отсырел, а новые пока не поднесли.
Тетивы луков тоже отсырели почти у всех. Но не у Славки.
Вместе с Устахом он вскарабкался на привратную башню, откуда можно было стрелять вдоль стены. Время от времени посылал стрелу в облепивших стены ворогов. Однако толку от его стрельбы было немного. Дождь хлестал, не переставая, сбивал стрелы. Приноровиться к нему было невозможно. Однако и нападавшим было нелегко. Земля под стенами размокла, превратилась в скользкую грязь. Скользкими были и бревна частокола, однако враги не унывали. Упорно карабкались наверх. Полочане били сверху копьями, отталкивали лестницы, но высота была небольшая, упавшие в большинстве оставались невредимы и снова бросались на штурм.
Устаховы дружинники держали правую от ворот сторону вместе с ополченцами-горожанами. В бою почти не участвовали. Вмешивались, когда кому-то из наступавших удавалось взобраться на стену. С отпихиванием лестниц ополченцы отлично справлялись сами, а стрел снизу можно было не опасаться. У нападавших тоже намокли тетивы.
– Пустое, – оценил их деятельность Устах. – Стену им не взять. А вот ворота… Лихо свеи лупят.
– Откуда знаешь, что свеи? – спросил Славка.
Он видел только конец тарана, размеренно ударяющий в створ ворот, но не тех, кто его раскачивал.
– Орут по-свейски, – пояснил воевода.
– Может – вылазку? – предложил Славка.
– Ишь умный какой! – неодобрительно проворчал бородатый дружинник, безуспешно пытавшийся выцедить кого-нибудь из таранщиков. – Новгородцы только и ждут, что мы сами ворота откроем. Ничё, киевлянин, не боись, отобьемся!
– А я бы ударил, – не сдавался Славка. – Пока они здесь всей силой собрались, выскочил бы через другие ворота, да и ударил сбоку! Я слыхал: новгородцы – вояки слабые. Только числом и берут. Ударим конно – не устоят!
– Туда посмотри, – воевода взял Славку за плечо и развернул к другой бойнице: – Видишь, кто там, на дороге?
Славка поглядел. На дороге были конные. Сотен десять, не меньше. Но ближняя дружина Роговолта немногим меньше. А обучены не в пример лучше…
– Это не новгородские ополченцы, а князя Владимира гридь, – огорчил Славку Устах. – Мы ударим сбоку, а они – нам в бок.
– Думаешь, Владимир это? – усомнился Славка.
Сквозь дождевые струи ничего не разглядеть.
Только и разобрать, что конные.
– А больше некому, – сказал Устах. – Те, кто на стены лезет, по-нашему орут. Внизу, с тараном, – свеи. Такое войско в наших краях только у Владимира. Да ты не тревожься! Наш князь что-нибудь придумает…
И точно. Защитники как раз подняли на стену дубовую колоду пудов на десять и ухнули ее вниз. Целили на «крышу» тарана. Однако нападавшие заметили копошение наверху, закричали свеям, и те потащили таран назад… Но самую малость не успели. Колода упала аккурат на сам таран и переломила опорную жердину. Внутри кто-то дико заорал: придавило, должно быть. На стенах радостно закричали. Атакующие, похоже, пали духом, отхлынули от стен, оставив тела побитых и сломанные лестницы…
– Вот сейчас ударим! – рявкнул Устах, кидаясь к лестнице.
Славка поспешно сунул лук в саадак, затянул кожаный чехол – и следом за воеводой.
Внизу уже готовились. Дружинники спешно выбивали из петель запорный брус. Конные гридни изготовились: ощетинились пиками. Впереди – княжичи. Дождь струился по шлемам, по длинным варяжским усам. Тучи украли цвета. Выбелили лица. Двенадцать шеренг по десять всадников – первая большая сотня. За ней – вторая, третья, четвертая…
Славка свистнул, подзывая жеребца.
Была бы это дружина Ярополка Киевского, стоял бы Славка в четвертой шеренге: вторая лучшая сотня, сразу за десятником. В этой гриди у Славки своего места не было. Поэтому он пристроился к первому десятку Устаховых гридней, которых рог воеводы созвал со стен. Хотелось бы, конечно, – в первые ряды, но туда не протиснуться. Конные стояли плотно, почти касаясь стременами.
Ворота распахнулись. Конница хлынула наружу, огибая брошенный таран, расплескивая копытами жидкую грязь…
Славка встал на стременах – что там, перед воротами?
Увидел разворачивающихся в боевой порядок конных, убегающих новгородцев… Нет, не убегающих – отходящих. И дальше, в двух стрелищах, в дрожащем мареве дождя, разделенный промежутками пеший строй скандинавских хирдов.
Эх, сейчас бы солнышко над головой и сотни две хузар! Закрутили бы степную карусель – и конец викингам.
А может, и нет, ведь подальше, за пешими, – латная конница Владимира.
Что-то вдруг соединилось в уме Славки. Вспомнил, как брат рисовал палочкой на песке: вот здесь – конные, вот здесь – пешие. Старый Рёрех поправлял: мол, пошире надо стоять, а конным – дальше. Иначе враг в промежутки не сунется, а своим разбега не будет.
Точно так и стояли сейчас вороги. Налетит на викингов конница, разорвет плотный северный строй, огибая хирды, чтобы зайти с флангов, с тыла, потому что в лоб хирд даже с разгона проломить нелегко… Тут их скандинавы и прищемят, лишат свободы и подставят под удар своей конницы…
Славка понял. Понял и Роговолт. Рявкнул трижды турий рог, останавливая полоцких… И тут же, яростно и длинно загудел рог где-то справа, со стороны пристани. И, вторя ему, приглушенный шумом дождя, но все равно страшный и грозный, превозмогающий шум битвы, победоносный клич нурманов: «Берегись! Я иду!»
Потом Славка увидел Роговолта. Полоцкий князь глядел прямо на него. Нет, не на Славку – на воеводу.
– Устах! – надсаживая голос, крикнул Роговолт. – Устах! Останови их! Останови нурманов!

* * *

– Пора, – сказал ярл Торкель своим хёвдингам.
– Сигнала не было, – напомнил один из них, Гудмунд Желтый, уважемый хёвдинг, обладатель трех кораблей.
– Мне не нужен сигнал, чтобы знать, когда начать пляску мечей, – надменно произнес ярл. – Делайте как задумано.

Немногие защитники, оставшиеся на обращенной к реке стене, сначала ничего не поняли, когда увидели бегущих к стене воинов. Во-первых, было совершенно непонятно, откуда они взялись. Будто из реки вылезли. Во-вторых, тащили эти воины не осадные лестницы, а какие-то длинные шесты, слишком тонкие, чтобы вышибить ворота. Когда полочане сообразили, что происходит, было уже поздно.

Торкель рассчитал точно. Редкие стрелы не причинили его хирдманам вреда. Так, сбили двоих-троих. Все получилось как задумал ярл, когда велел десятникам подобрать корабельные мачты, подходящие по размеру.
Подбегавшие к стене нурманы с разбегу втыкали в землю основание снятой мачты и могучим дружным рывком вскидывали вверх второй конец, на котором, крепко вцепившись в дерево, держались самые лучшие и самые ловкие из хирдманов.
Два удара сердца – мачта встает вертикально, выше зубцов частокола, и храбрый наездник корабельного древа спрыгивает прямо на головы защитникам.
«Об этом сложат песню», – с удовольствием подумал ярл, глядя, как ловко все получилось. Впервые ярл пожалел, что боги наделили его изрядным ростом и могучим телосложением. Иначе он стал бы первым из прыгунов.
Полная сотня викингов, разом оказавшаяся на стенах, вмиг перебила дюжин шесть полочан, большую часть которых составляли не дружинники, а ополченцы. Воплей и криков о помощи у главных ворот не услышали. Там как раз перебили таран и шумно радовались удаче.
Ярл Торкель угадал точно. Викинги вошли в Полоцк, когда конная гридь Роговолта выехала из города.

Дозорные в кремле увидели врагов, только когда те ворвались в Речные ворота. Был подан тревожный сигнал. Затем подтысяцкий Гудым, оставшийся в кремле за старшего, собрал сотни две гридней и вышел навстречу нурманам. Остановить без малого две тысячи нурманов им было не под силу. Но задержать – да.
Пока часть хирдманов Торкеля рубилась с варягами на узких улочках, другие викинги рванулись в обход: по дворам, по крышам, рубя все, что подворачивалось под руку.
Две сотни варягов легли все. Гудым – одним из первых. Его зарубил сам ярл. Однако варяги все-таки задержали нурманов. Заплатили дорого: вдвое против скандинавов. Но – задержали. Когда первые разрозненные группы викингов выбежали на рыночную площадь, туда как раз подоспели шесть сотен Устаха.

Славка, оказавшийся в хвосте Устахова отряда, никак не мог прорваться вперед. В тесноте улиц замечательная резвость его скакуна оказалась бесполезна. Лишь когда гридь вырвалась на рыночную площадь, Славке удалось прорваться… Нет, не в первые ряды, но по крайней мере достаточно близко, чтобы увидеть врага.
Нурманы. Славке прежде не доводилось встречаться с ними в настоящем бою. В потешных схватках – да, бывало. В дружине Ярополка было немало скандинавов. Дрались они лихо. Не хуже варягов. Правда, в степи от них толку – чуть, но в городе, в пешем строю опасней скандинавов не было никого. Даже поодиночке. А уж строем они сминали даже варягов, которые, впрочем, многому научились от своих исконных врагов. Особенно много разговоров было о скандинавских оборотнях. Ульфхеднарах, берсерках. Эти перекидывались в бою дикими зверьми, и никакое железо их не брало. Иные так даже бездоспешными на рать выходили. Однако и таких можно было валить. Главное – не бояться. Славка викингов не боялся. Отец и брат много рассказывали о них. С большим уважением. Однако ж батя и Артём рассказывали  о своих битвах с нурманами и свеями, а те, с кем бились Славкины родичи, уже никому ничего рассказать не могли.
Если бы не ливень, Славка показал бы нурманам, что такое добрый степной лук. Но в такую дождину его следовало поберечь. Три-четыре выстрела – и намокшая тетива потеряет крепость.
Всадникам Устаха повезло. Прорвавшиеся на площадь нурманы не успели построиться, и конница с ходу выдавила их с площади. Осталось лишь десятка полтора. Эти прятались за торговыми рядами, прыгали поверху, по крышам лабазов с ловкостью опытных моряков. Рубили сверху и снизу, ныряя под животы лошадей, подсекая им ноги. Один такой змеей скользнул из щели между сараями под брюхо Славкиного жеребца. Думал: раз нет у Славки копья, значит, на земле он нурмана не достанет. Нацелился попортить хузарского красавца, злодей!
Славка двинул коленями, конь прянул в сторону, Славка свесился с седла, до самой земли, хлестнул саблей и начисто снес руку с топором. Нурман заорал, подскочил… Добил калеку ехавший за Славкой гридень. Конь уже вынес Славку на самую широкую из трех улочек, ведущих от кремля к речным воротам. Самую широкую – в сравнении с другими. Ширина – две телеги с трудом разминутся.
Но держать врага тут было удобно. По обе стороны стояли дома. Стояли тесно: без дворов, без заборов. Этакий коридор, в котором десяток хороших бойцов мог бы держать сотню… Десяток пеших бойцов. Конным в такой тесноте не развернуться. А тут еще и дождь. С крыш потоками лилась вода. Ноги коней по бабки уходили в жидкую грязь. Какой-то дружинник пустил коня в галоп, обогнал, протиснувшись между Славкой и стеной. Конь толкнул хузарского жеребца. Тот сердито цапнул обидчика за холку. Чужой конь извернулся – дать сдачи. Его всадник заорал на Славку… И захрипел, сползая с седла. Швырковый нож достал его точно в шею.
Метнувший его нурман перепрыгнул с крыши на крышу, поскользнулся на мокрой дранке, но сумел зацепиться за шест флюгера и удержался наверху. Кто-то из полочан метнул в него копье. Нурман поймал его и метнул обратно. Попал или нет, Славка не понял. Дождь хлынул с новой силой. Славкин конь оступился, ржанул сердито и встал. Двигаться было некуда. Гридь остановилась. Славка слышал впереди приглушенные крики и лязг железа. Не видел ничего, кроме дождя, стен и спин передних дружинников. Некоторые поднимались на стременах, пытаясь что-то разглядеть, но отпущенные по-северному стремена не давали особого преимущества высоты. На коротких, степных, Славка, поднявшись, выиграл сразу полсажени. Однако и этого оказалось мало. Мешали крыши домов.
Ждать в бездействии, когда где-то идет бой, было нестерпимо.
– Стой, – шепнул Славка коню в мокрое ухо, вложил саблю в ножны, потянулся, ухватился за конек ближней крыши, толкнулся от седла и оказался наверху.
С крыши он увидел все. И понял, что дела совсем плохи.
Полоцкие, кто конный, кто уже спешенный, рубились с нурманами в тесных переулках, и нурманы явно брали верх везде, кроме той улочки, где с ними схватились лучшие гридни во главе с воеводой. Там викингов продолжали теснить, выталкивая из уличной щели на площадь перед речными воротами… Где сотни две нурманов, построившись двумя шеренгами, только и ждали, когда варяги выскочат на открытое место.
Тот, кто командовал викингами, видел всю картину боя и, в отличие от полоцкого воеводы, не просто дрался, а вел битву по четкому плану.
По боковым улочкам, тесня полочан, двигались нурманские сотни. Не так уж много времени понадобится им, чтобы пробиться на площадь… Где встретить их – некому. Все конники Устаха сбились в кучу на средней улице.
Скоро мышеловка захлопнется, и к кремлю полочанам уже не прорваться.
А что у главных ворот?
Там тоже рубятся. Конные с конными. Прямо в воротах, которые, видно, не успели затворить. Когда прорвавшиеся нурманы ударят полочанам в спину, тем – конец.
Пока Славка осматривался, викинги, с которыми бились гридни во главе с Устахом, вдруг развернулись и побежали.
Можно было не сомневаться: кто-то из старших подал им сигнал.
Пешим от конных не уйти, однако в грязи и тесноте нурманы – успели. А когда преследователи вырвались на простор…
Славка утвердился поудобнее на скользкой мокрой соломе, развязал шнурок налуча, накинул тетиву… И тут природа сделала Славке княжеский подарок: дождь почти прекратился. Ненадолго. Но за это короткое время Славка успел выпустить восемь стрел. И свалить четырех нурманов, кинувшихся к Устаху. И дать воеводе возможность оценить скверную ситуацию. Но не изменить. Конь Устаха повалился наземь. Воевода, правда, успел соскочить и встретить набежавшего врага…
«Пропал дядька Устах», – с горечью подумал Славка.
Эх, самому бы не пропасть! Сверкнула молния, дождь хлынул с новой силой. Славка соскользнул вниз и мягко опустился в седло. Жеребец, которому трудно было стоять неподвижно, заплясал на месте. Но Славка уже разворачивал его.
– Нурманы идут к кремлю! – крикнул он глядевшим на него ближайшим гридням. – Отходить надо!
Его слова побежали от ближних к дальним. Кто-то из сотников отдал команду, и конница подалась назад, на рыночную площадь.
А там кипел бой.

* * *

Часть дружины удалось сохранить. И князь с сыновьями были живы, хотя оба княжича ранены. И кремль удержали. Но лишь потому, что нурманы, войдя в город, решили, что время битвы закончилось. Наступило время грабежей. И все прочее воинство Владимира, кроме ближней дружины, немедленно последовало примеру викингов Торкеля.
В одном спасибо дождю: пожаров не было. Не то сгорел бы Полоцк, как копна соломы.

Глава девятая
Рогнеда

Ночь то и дело оглашалась ликующими воплями победителей и жалобными криками их жертв. Иногда слышался лязг железа и грохот щитов: но то дрались сами захватчики: в занятом Полоцке не осталось мужей, способных дать отпор сборному воинству новгородского князя.

…Однако разбудили Славку не нурманские вопли.
Измученный долгим днем кровавой сечи, молодой сотник заснул мгновенно, едва коснувшись щекой льняной простыни.
Разбудил Славку чуть слышный шорох босых ног по ковровому ворсу.
Лазутчик?
Не подав виду, что проснулся, Славка чуть подтянул колени и коснулся рукояти сабли, загодя вынутой из ножен и вложенной между деревянным краем ложа и периной. В осажденном кремле надо быть готовым к тому, что тебя разбудит не крик петуха, а ворвавшийся в горницу враг.
Враг ли?
В маленькой горнице было темно, как в могиле, но вражьим мужским духом не тянуло.
Пахло хиндским благовонным маслом.
Славка узнал запах. Еще бы ему не узнать, если он сам подарил это масло полоцкой княжне. Скромный подарок, затерявшийся между прочих.
– Рогнеда? – чуть слышно шепнул Славка, еще не веря, что в горнице – дочь Роговолта.
– Да, да…
Быстрый шорох – и холодные пальцы уже нашарили руку Славки. Ту самую, которая лежала на рукояти сабли.
– Осторожно, – шепнул Славка, отводя руку княжны от острейшего клинка. – Зачем ты здесь, княжна? Случилось что?
– Случилось.
Плащ княжны упал на ковер, и девичье тело скользнуло под одеяло, к Славке. Из всей одежды на Рогнеде – шелковая нательная рубаха с уже распущенным пояском.
Княжна всхлипнула и прижалась к Славке. Она дрожала.
Славка вдруг позабыл, что Рогнеда – полоцкая княжна, что она, возможно, – невеста Ярополка… Рядом с ним была несчастная испуганная девушка… Очень красивая и очень желанная…
Славка обнял ее, прижал к себе, согревая. Ощутил упругое прикосновение груди, касание замерзшей маленькой ножки… И опомнился. Вспомнил, кто он. Вспомнил, зачем приехал сюда, в Полоцк. И могучим усилием воли… Сдержался. Справился. Но оттолкнуть Рогнеду все равно не смог.
– Что же случилось, моя княжна?
– Твоя… – шепнула Рогнеда. – Твоя. Возьми меня, Славка! Я ведь люба тебе! Люба! Я знаю!
– Люба, – сквозь зубы, с усилием, признал Славка. – Но это – пустое. Ты же хочешь – за моего князя, за Ярополка. Ты так сказала…
– Да, да… – прошептала Рогнеда, еще крепче прижимаясь к Славке. – Но это… Пустое теперь. Не достанусь я твоему князю, Славка! Пал Полоцк! А кремлю не устоять. День-два – и возьмет его Владимир. – Или ему, или смерти достанется Рогнеда! – Голос княжны дрогнул. – Рабичичу или сырой земле! Кто раньше поспеет!
Тут она уткнулась личиком в плечо Славки и заплакала.
Славка притянул ее к себе, гладил, шептал что-то, утешая… Но он знал: княжна сказала правду. Если и простоит полоцкий кремль больше одного дня, так только потому, что воинство Владимира занято грабежом. Пока не натешатся нурманы добычей, пока не выгребут город дочиста. День, может, два…
И помощи ждать неоткуда…
– Возьми меня, возьми меня, Славка! – жарко прошептала Рогнеда. – Сейчас! Быстрее!
У Славки с прошлой луны не было женщины. Соскучился по сладкой ласке. Тело требовало: возьми! Но с телом бы Славка как-нибудь справился. С сердцем совладать труднее.
Рогнеда, видно, чуяла его колебания… И его слабость. Она прижалась еще крепче, терлась грудями, животом, бедрами… Неумело, но пылко. И Славка не стерпел. Да и что беречь ему было? Права княжна: не достанется она Ярополку Киевскому. Никогда.
Славка легонько толкнул ее, опрокидывая на спину. Княжна с готовностью опрокинулась, раздвинула ноги. Лоно ее было скользким и влажным. И запах от него шел… Как от весенних цветов.
– Что это? – спросил Славка.
– Маслице, – немножко смущенно проговорила Рогнеда. – Я ведь первый раз… Ни с кем еще не любилась… Ну что ты ждешь? Бери меня быстрее!
Славка коснулся губами ее ушка… И отдернулся, уколовшись о сережку. Не сняла. Забыла.
Непонятно почему, но от этой ее забывчивости Славка вдруг сразу забыл, что Рогнеда – старше, что она – княжна. Он был мужчиной, сильным умелым мужем, а она – неопытной, девственной, хрупкой…
– Любо моя, – шепнул он, ласково стиснув ее бедро. – Куда нам спешить? Ночь длинная…

Когда Славка снова коснулся ее лона, Рогнеда вздрогнула, вздохнула со всхлипом…
Она уже не была княжной, решительной, привыкшей приказывать… Ей вдруг стало немножко страшно.
Нет, Рогнеда очень хорошо знала, что сейчас будет. Она не единожды видела, как любятся. И в Купальские ночи, на травке, и в теремных покоях. Однажды она даже велела парню из дворовых холопов взять одну из ее девок. Тот не посмел ослушаться. Да и девка была не прочь. Рассмотрела тогда Рогнеда все как есть. В подробностях. И позже еще девок порасспрашивала, что да как. А как иначе? Она же – княжна. Не может такого быть, что челядь что-то знает, а она – нет. Но одно дело – видеть, как другие. А совсем другое – самой…
Рогнеда немножко напряглась: знала, что будет больно. Ждала… Боли не было. Было – странно…

У Славки и прежде были девственницы. Девственниц в дружине ценили особо. Отроки хвастались друг другу… Многие – привирали. Славка не хвастался и не врал.
Йонах когда-то сказал: «Не друзья, а подруги твои должны знать, каково твое мужество».
А брат Артём добавил: «А помнят девки не боль, а ласку».
«Это смотря какая боль», – возразил Йонах.
И оба засмеялись.
Славка не понял тогда, почему они смеются. Он сказанное – запоминал.
Потом пригодилось.
И – сейчас. Как ни хотелось Славке войти – ударом копья, но сдержался. Вошел мягко и плавно, медленно… Так наносят умирающему последний удар: клинок сам ищет верную дорогу к сердцу, а его хозяин лишь принимает последний вздох, последнюю дрожь. Глядя в глаза…
Глаза у Рогнеды были закрыты, а вздох и дрожь были не последними, а первыми. Тесная щелочка стала еще тесней… И еще тесней, когда Славка выплеснул первое, самое крепкое семя…

Груди у Рогнеды – большие и налитые, а бедра широкие, как у взрослой женщины. Она и есть взрослая. В ее годы у обычных женщин уже по двое-трое детей. Однако Рогнеда – княжна. Княжну выдают замуж не когда созреет, а когда находится подходящая партия. Могут и в пять лет выдать. И в двадцать пять.
Но женская природа одинакова и у княжен, и у холопок. Очень, очень истосковалась Рогнеда в своем девичестве. А близкая смерть, что орала по-нурмански по ту сторону кремлевских стен, только умножила телесную жажду.
Уже насквозь промокли льняные простыни, а Славка и Рогнеда всё никак не могли насытиться друг другом. Вроде бы совсем обессилят: полежат рядом, погладят друг друга… Потом хлебнут меду – и опять любятся.
Нравились они друг другу очень. Телесно. Славка – большой, мускулистый. Кожа – гладкая, вся в полосках старых шрамов. Руки, ноги – крепче дуба. Рогнеда для девы тоже не слаба. И лук натянуть умеет, и конем управлять. Бедра, колени, икры. Обхватит Славку ногами – крепко! А ступни мягкие, маленькие. Княжны по стерне верхом скачут, а не босиком бегают. Босиком – только по шкурам да по коврам в теремных покоях.
Всю ее изласкал Славка – от маленьких мягких ножек до самой макушки, вокруг которой короной свилась толстая девичья коса. Ее бы распустить следовало, а наутро заплести по-иному: не по-девичьи, а по-женски. Но близость их – тайная. Потому косой Рогнединой Славке играть можно, а расплетать – нельзя. И кричать – тоже нельзя. Потому не кричала Рогнеда – стонала тихонько, закусив пухлую губку.

Тихо было в тереме. Лишь время от времени перекликались дозорные на вышках. Замер полоцкий кремль. Прислушивался, как лютуют за стеной захватчики. Спали немногие. Ворочался на своем ложе полоцкий владыка Роговолт. Думал: что делать? Как спастись? И понимал – никак. Было у него двадцать больших сотен дружинников, осталось шестьсот пятьдесят человек. Было двое воевод – не осталось ни одного. Из двадцати сотников уцелело трое. Из ближников, старшей гриди, почти никого не осталось: все пали, прикрывая своего князя… Лежал князь, слушал, как буйствует враг в его  городе. Городе, который он крепил и строил…
Когда пришел сюда молодой варяг Роговолт, совсем другим был Полоцк. Невеликое городище на слиянии двух рек. Ничего особенного. Но он, Роговолт, еще тогда понял: не простое это место. Здесь лежит важная часть торгового тракта. Здесь – одни из врат великого пути. Кто возьмет под себя здешние дороги и волоки, тот дивно разбогатеет.
Вот почему не поплыл Роговолт дальше на юг, как намеревался. Погнал прочь здешнего князька и стал править сам.
Дальше всякое бывало. И осаждали его. И сам осаждал. С новгородцами схватывались, считай, каждый год. С плесковскими тоже. В трудные времена, случалось, беловодский князь выручал…
Сейчас не выручит. Не успеет, даже если узнает о Роговолтовой беде. Да и захочет ли помочь? Не захотел породниться с Беловодьем Роговолт. Не отдал Рогнеду за княжича Трувора…
Из-за Рогнедки небось всё и вышло. Не оскорбила бы она Владимира, не наехал бы он сейчас на Полоцк!
Гнев против дочери закипел в груди Роговолта… Но князь смирил его. Не в Рогнеде дело… Не только в Рогнеде. Всё равно пришел бы сюда Владимир. Не нужен ему за спиной несмиренный Полоцк, ежели он на Киев идти собрался. А что на Киев – это сразу понятно. Полоцком такую прорву викингов не насытить.
А если замириться с Владимиром? Отдать ему Рогнеду…
Нет, поздно. Не пойдет Владимир на переговоры. Сам бы князь, может, и пошел, но Добрыня не даст. Этот – злопамятный. И умный. К чему переговоры, когда сила на твоей стороне. Если и говорить, то лишь о полной выдаче. Открыть ворота, отдаться на милость… На милость нурманов, что ли?
Нет, не откроет кремлевские ворота Роговолт. Будет драться. До последнего. Будут боги милостивы – умрет с мечом в руке. Умирать Роговолту не страшно. Пожил он долго и славно. А как сказал когда-то Святослав Киевский: «Мертвые сраму не имут».
Князь принял решение и закрыл глаза. Надо хоть немного поспать. Завтра – тяжкий день. Может, и последний…
Но сон не шел. Людей своих жалко. Особенно – детей. Особенно – Рогнеду…

Рогнеда ушла от Славки под утро, незадолго до рассвета. Славка сразу уснул. Спокойно. Этой ночью ему было очень хорошо. А будущего он не боялся. В свои восемнадцать Славка уже не раз побывал на краю, в полушаге от Кромки. Живой пока. Глядишь, и сейчас все обойдется хорошо. Главное – кремль удержать. А там, может, и помощь поспеет. Из Смоленска, к примеру. А может, и сам Ярополк с ратью придет. От Киева до Полоцка за седьмицу дойти можно, если двуоконь и поторопиться.
Славка был – опоясанный гридь. Но – молод. Потому в плохое не верил и думать о плохом не хотел. Однако вспомнилось: дядька Устах погиб. Вот беда-то…

Глава десятая
Последний бой князя Роговолта

– Я! Я первым вошел в этот город! И я – в своем праве!
Ярл Торкель – без малого восемь пудов мощи и ярости, спутанные волосы, заляпанные грязью и чужой кровью доспехи и одежда – навис над Владимиром.
– Я беру что хочу! Таков закон!
– Разве?
Непохоже, чтобы грозный вид ярла напугал новгородского князя.
– И давно ли ты стал хранителем наших  законов, Торкель?
– Закон войны везде одинаков! Кто первым вошел в город, тот получает лучшее!
– Не спорю, – кивнул Владимир. – А кто первым вошел в город?
– Я! – рявкнул ярл. – Я!
– А я слыхал иное, – заметил Владимир. – Мне говорили, что из твоих людей первым встал на стену Гудмунд Желтый. А ты в город вошел, когда открыли ворота. Так ли это?
– Я слишком тяжел, чтоб прыгать на стену, – буркнул Торкель. – Или ты сам не видишь? А хёвдинг Гудмунд – мой человек! Он – всё равно что я. И я сам его награжу! Когда будем делить добычу, он получит то, что причитается.
– А ты? – спокойно спросил Владимир.
– Что – я? – не понял Торкель.
– Чей ты человек, ярл?
– Я – свой собственный! – Торкель гордо задрал бороду: мол, кто оспорит?
– А по-моему, ты – мой человек, – заметил Владимир. – У нас с тобой – уговор. Я дал тебе деньги, чтобы ты мне служил. Вот ярл Дагмар денег моих не брал. Он здесь, потому что он – мой друг. Если бы он сказал то, что сказал ты, я бы не стал с ним спорить. Но тебя, ярл Торкель, я нанял. 
Рука взбешенного ярла легла на рукоять меча. Ближние гридни Владимира шагнули вперед, но князь остановил их движением десницы. Торкель свиреп, но он – не берсерк. Он сначала подумает…
Так и вышло. Торкель не вытянул меч. Вокруг Владимира – его гридни. За спиной князя ухмыляются Дагмар и его воины. И Сигурд, змей, тоже лыбится во все тридцать два зуба. Ярл Торкель – родич, пусть даже и дальний, Харальда Серой Шкуры. А Харальд сделал вдовой сестру Сигурда Астрид. Весело ему, что гнет Торкеля молодой хольмгардский конунг. А ведь верно он сказал: Дагмар не взял у конунга Вальдамара денег. Они – друзья. Не раз вместе ходили в вики. Вальдамар женат на сестре Дагмара…
Торкель может вызвать хольмгардского конунга на поединок, а что потом? Допустим, Владимир примет вызов. Он молод, горд, считает себя умелым воином. Допустим, боги будут благосклонны к Торкелю, и он убьет конунга Вальдамара.
…И останется один – против всех. Против Дагмара, конунгова родича. Против Сигурда Эйриксона, своего кровника. Против новгородцев, которые ненавидят всех викингов…
Даже засевшие к кремле полочане не испугаются Торкеля, если он останется один. А уж о вожделенном Киеве точно придется забыть. И хирдманны не поймут. Кто тогда заплатит договорное?
Торкель скрипнул зубами в бессильной ярости…
…А Владимир спокойно ждал решения нурманского ярла. Князь знал, каким оно будет. И когда увидел, что гордость перехватила горло Торкеля, Владимир взял слово сам:
– Хочу, чтобы все знали! – произнес он громко и отчетливо, так, чтобы его слышали все, кто собрался на рыночной площади: нурманы, свеи, новгородцы…
– Хочу, чтобы все знали: это мой город! И люди здесь – мои. Бонды и трэли, смерды, огнищане, холопы и вои. Со всякого, кто убьет или покалечит моих  людей, я возьму виру!
– Так что ж теперь, даже позабавиться с девкой нельзя? – выкрикнул кто-то.
– Почему нельзя? – Владимир усмехнулся. – От девки, чай, не убудет, а коли прибудет, так и мне польза: мои ведь людишки множатся. А тебе, ярл Торкель, напомнить хочу: главная наша добыча – там! – Взмах рукой в сторону далекого Киева. – А главные богатства Полоцка – там! – Взмах в сторону близкого кремля. – Кто хочет пить из серебряных чаш, возьмет их в хоромах Роговолта! А тот, кому больше по нраву глиняные плошки, может и дальше шарить по каморам трэлей! – Владимир широким жестом обвел стоящие вокруг рыночной площади дома.
Надо отметить, что князь не солгал. Рабы в этих домах тоже жили. Солидным торговым людям без холопов никак не обойтись. Однако и серебра у полоцких купцов хватало.
Однако никто из присутствующих не стал оспаривать сказанное. Заполненная воинами площадь взорвалась дружным ревом и выказала полную готовность заполучить посуду полоцкого князя.
– Как я сказал? Славно? – самодовольно поинтересовался Владимир у своего дядьки и воеводы.
На рыночной площади царила организованная суета, свойственная любому разношерстому войску. Хёвдинги, сотники и старшины строили людей, готовили штурмовую снасть. Младшие командиры знали, что им делать. Команда старших понадобится, когда придет время штурма.
– Сказано славно, – похвалил Добрыня. – Главное – вовремя. Дозоры я разослал, как уговаривались: дороги закроют и водный путь тоже. Но вестник, он и лесами пройти может. Так что поторопиться следует.
Владимир поглядел на вратные башенки и крыши полоцкого кремля, оценил и сказал уверенно:
– Это не крепость, а тын деревенский. К вечеру возьмем.

* * *

Прав был новгородский князь. Стены полоцкого кремля не отличались ни крепостью, ни высотой. Старый частокол, поставленный Роговолтом еще в молодости, наскоро. Городские стены Полоцка были не в пример крепче. Мог бы Роговолт укрепить кремль, да не позаботился. Думал: от кого обороняться? От своих полочан, что ли?
Славке место досталось хорошее. Не на самой стене, а в кремле, на нижнем ярусе сторожевой башни. Отсюда – весь город виден и обе реки. А на реках – подошедшие вчера вражьи корабли: новгородские шнеки, драккары нурманов и свеев. Десятка полтора массивных скандинавских кнорров – добычу складывать.
Видны Славке и сами вороги. Собрались меж домами малыми группами, прикрылись толстыми саженными щитами, какие стрелой даже в упор не прошибить. Ждут.
Полочане на стенах тоже ждут. Готовятся. Умирать. Всем ясно: не удержать им кремль. На каждого полоцкого дружинника приходится по пятеро скандинавов да по дюжине новгородцев.
Но о сдаче никто не говорит. Будь здесь только нурманы, можно было бы откупиться. Но Владимиру откуп не нужен. Ему нужен Полоцк.
К битве Славка готов. Этой ночью Рогнеда снова приходила к нему, но ушла рано, так что Славка даже выспался.

Взревел рог, и вои Владимира кинулись на кремль одновременно и со всех сторон. Даже ворота ломать не стали: так полезли. Нурманы и свеи набросили длинные жерди с крыш соседних домов, с привычной ловкостью побежали по ним на стены. Перебегающим с корабля на корабль по брошенному веслу такое привычно.
Славка метал стрелы навскидку, почти не целясь. Сначала это было просто, потом меткого стрелка углядели лучники Владимира, и Славке пришлось перебегать от окна к окну, чтобы не достали. Сеча шла уже во дворе. Превосходящие числом нападавшие теснили и рубили полочан. Славка расстрелял все свои стрелы. И стрелы двух убитых владимирскими лучниками отроков. Расстрелял и вражеские, те, что влетели в окна и не поломались.
Двор был запружен врагами. Уцелевшие дружинники Роговолта отошли в терем. Стрелки с верхних этажей тоже спустились вниз. Остались только мертвецы. И Славка. Он ведь – сам по себе. Над ним не было старших, чтобы приказать. Раньше мог скомандовать дядька Устах… Теперь – никого и ничего. Нет места в общем строю. Нет друзей-соратников. Полочане будут драться до последнего. Им отступать некуда. Здесь их родня, их дом. У Славки же дом и род – в Киеве. Он понял это, когда остался один. Славка честно дрался за Полоцк, но умирать за Полоцк ему необязательно. Он – гридень Ярополка, а не Роговолта.
Надо уходить. И уйти – можно. Достаточно смешаться с победителями. Славка неплохо говорил по-нурмански, а ростом и статью не уступал викингам. Конечно, любой скандинав сразу распознал бы речь чужака, но брат как-то научил его одной хитрости.
Славка снял шлем, отодрал лоскут от рубахи одного из убитых (мертвый не обидится), вымазал в крови, лицо тоже разукрасил красным, замотал нижнюю часть лица и голову, снова надел шлем. Теперь никто не придерется к его выговору. И не узнает. Славка оглянулся, выискивая место, где можно на время укрыться… И тут он вспомнил про Рогнеду…
…И все переменилось.
Бросить ее – бесчестье.
Попробовать уйти вместе?
Славка понимал, что это почти невозможно. Раненый воин-скандинав не привлечет ничьего внимания, а раненый воин с красивой девкой – это совсем другое дело. Девка – это добыча, которую можно отнять. Или – разделить. Как уйти – с Рогнедой, Славка не представлял. Но решил об этом пока не думать. Сначала княжну надо найти.
Славка бросился по коридору к девичьим покоям. Обычно у входа караулили княжьи отроки. Сейчас у распахнутых дверей лежала мертвая девка со стрелой в шее. Должно быть, через окно достали. И караулить было некого. Горницы княжны и ее челяди были пусты. Наверное, попрятались девки. И где теперь искать княжну? Это в киевском тереме Славка каждый уголок знал, а тут… Может, внизу?
Славка кинулся вниз по лестнице… И угодил в самое пекло.
В большой княжьей трапезной шел лютый бой. Десятка два полочан держали главные двери, но викингов это не остановило. Они вышибали оконные переплеты, протискивались в окна верхнего яруса, метали копья в узкие щели нижнего…
Славка был еще на лестнице, когда здоровенный скандинав рухнул сверху, прямо на голову Славке. Тот сумел извернуться, хлестнул саблей. Достал, но удар пошел вскользь. Клинок только взвизгнул по панцирным пластинам. Скандинав махнул топором. Славка прыгнул вниз, сразу через три ступеньки. Викинг – за ним, таким же длинным прыжком. Славка ушел в сторону… Увидел краем глаза, как его противника взял на клинок кто-то из полоцких… И поймал могучий удар щитом от оказавшегося в опасной близости нурмана. Славку отбросило на стену. Нурман ринулся следом… Взять, однако, не смог. Славка пнул ему под ноги лавку, викинг через лавку ловко перемахнул… И Славка, уклоняясь, чиркнул-таки саблей по толстой ножище. Кожаные штаны – слабая защита против «Дамаска». Кровь брызнула на Славкин панцирь, а викинг в пылу битвы даже не заметил раны. Приземлился, развернулся… И тут вспоротая до кости нога подвела. Подогнулась. Добить его Славка не успел. Еще один викинг метнул топор. Славка отпрыгнул, и топор с хрустом вошел в тесаное бревно стены. Но сам Славка оказался в углу и понял: конец. Сразу трое нурманов надвинулись на него. В тесноте угла Славка мог только умереть с честью. Не дай Бог попасться к викингам живым!
Взмах сабли… И клинок увяз в дереве щита. Скандинав дернул – и рукоять вывернулась из пальцев руки. Два других нурмана насели, зажимая Славку щитами. Славка рванулся из последних сил, выдернул из кармашка засапожный нож… Мозолистая лапа перехватила запястье, обушок топора достал по затылку, и Славка потерял сознание.

Очнулся Славка уже без доспехов, со скрученными за спиной руками и гудящей головой.
Один взгляд – и сразу стало ясно. Бой окончен. Полоцкий кремль пал.
В зале хозяйничали вои Владимира. Обдирали мертвых, добивали раненых.
Сам победитель с важным видом восседал на высоком месте полоцкого князя и о чем-то беседовал со своим пестуном и воеводой. Доспехи Владимира были забрызганы кровью, хотя вряд ли это была его кровь. А вот кисть Добрыни Малковича перевязана платком, но, похоже, рана не из тяжелых.
Вокруг Владимира и Добрыни стояли дружинные гридни. Немного. Десятка полтора, зато – матерые. Мрачно посматривали на мародерствующих скандинавов. Завидовали.
Владимир закончил беседу с воеводой, выпрямился в высоком княжеском кресле, выкрикнул зычно:
– Роговолта ко мне!
На краткий миг в Славке пробудилась надежда. Владимир пощадил полоцкого князя. Может, хочет договориться?
Надежда проснулась… И умерла, когда он увидел Роговолта.
Полоцкого князя, ободранного дочиста, в одной нательной рубахе, изорванной и бурой от крови, волоком подтащили к помосту и бросили на пол.
Владимир некоторое время наслаждался видом поверженного противника, потом скомандовал коротко:
– На ноги его!
Гридни грубо ухватили старого варяга, подняли, удерживая: сам стоять полоцкий князь не мог.
– Что, старый, худо тебе? – обманчиво мягким голосом проговорил Владимир. – А кабы не глупость твоя гордая да упрямство, могли бы и породниться. Жалеешь небось?
Вместо ответа Роговолт плюнул ему под ноги.
Один из гридней ударил князя по лицу. Голова Роговолта дернулась и повисла.
– На меня смотреть! – прошипел Владимир.
Роговолта ухватили за седой чуб, заставили поднять голову.
– Хотел я твою дочь Рогнедку честной женой взять, старый, – с холодной усмешкой процедил Владимир. – Да теперь – передумал. Не будет дочка твоя женой, а будет моей постельной девкой. Холопкой. И внуки твои, старик, не княжичами будут, а рабичичами. Ты доволен, старик?
– Велик был твой отец Святослав, – прохрипел Роговолт. – Жаль, не в него ты удался. Ублюдок и есть ублюдок. А теперь убей меня. Довольно скоморошествовать.
Гримаса бешенства исказила красивое лицо Владимира. Но он сдержался:
– Скоморошествовать, говоришь? Что ж, старик, я тебя сейчас повеселю. Сигурд!
– Я, мой конунг! – Нурманский ярл выдвинулся вперед.
– Возьми этого старого пса…
Тут Добрыня наклонился к Владимиру, прошептал что-то на ухо.
– А ведь верно! – оживился незаконный сын Святослава. – Погоди, Сигурд, не трогай его. Сначала потешим гордого князя Роговолта. Дадим ему в последний раз на родичей своих поглядеть. Эй, Лунд, Квельдульв, волоките сюда сынков старика. И… – Владимир сделал паузу, с удовольствием глядя на напрягшееся лицо полоцкого князя. – Дочку его любимую, Рогнедушку. Что, старый, волком смотришь? Все еще не пожалел, что сватов моих выгнал?

Когда гридь привела Рогнеду, Славка в бессильной ярости заскрипел зубами. Стороживший его нурман покосился на пленника, но делать ничего не стал: связан Славка был умело и надежно.
Вои Владимира подтащили княжну к своему князю, бросили перед ним на колени.
Владимир ухватил Рогнеду за растрепанные волосы, запрокинул ей голову. Лицо княжны было вымазано сажей, как у запечной девки, но одежка дорогая, бархат с аксамитом, – выдавала.
Владимир пальцем поддел застежку Рогнедина плаща, сорвал его и бросил на забрызганный кровью княжий помост.
– Что ж ты личико свое красное так замарала? – спросил он насмешливо. – Готовишься к участи печной девки? Видишь, старый? – крикнул он Роговолту. – Дочка твоя сама себя в холопки посвятила. Скажи, чем умыть тебя, красна девица? Водицей колодезной или кровушкой братьев твоих?
Рогнеда не отвечала. Владимир разжал пальцы, и голова девушки бессильно упала. Владимир смотрел на нее сверху, и лицо его выражало сомнение: как поступить? Должно быть, не ожидал он такой покорности от дерзкой на язык полоцкой княжны.
Может, надеется, что за ее покорность сын Святослава пощадит ее родичей?
Ну коли так, то надеется она напрасно!
Владимир расстегнул боевой пояс, передал отроку.
Догадливые гридни опрокинули княжну на спину, прижали ее руки к помосту. Рогнеда не сопротивлялась. Да и смешно было бы женщине сопротивляться здоровенным воинам.
Нурманы заухмылялись, предвкушая развлечение. Гридям Владимира подобное было привычно. Не впервой князь девок силком брал.
Владимир развязал гашник, спустил штаны, выпростав наружу напружиненный уд, опустился на колени, задрал Рогнедин подол, обнажив белые ровные ноги. Навалился сверху, помог себе рукой…
Рогнеда вскрикнула тонко, дернулась… Владимир заворчал, как сердитый пес…
Славка закусил губу, он хотел зажмуриться, но продолжал смотреть. На ухающего Владимира, на жалобно постанывающую княжну, на ее голые ножки, раскоряченные широким телом Владимира… На ее темные ступни…
И тут Славку будто пробило. Он закрыл глаза и как будто воочию увидел узкие, гладкие ступни Рогнеды… И они были другими !
Славка открыл глаза.
Ничего не изменилось. Нурманы похохатывали, дружинные гридни глядели равнодушно, Роговолт и его сыновья глядели в сторону, Владимир, пыхтя, насиловал девушку…
Славка крепче закусил губу, чтобы не выдать себя злой улыбкой. Теперь он точно видел, что Владимиру досталась не белая лебедь, а серая уточка. Уточку, конечно, тоже жалко…

Владимир ухнул особенно сочно – и отвалился. Бедная девушка осталась лежать распяленная, вздрагивая и всхлипывая.
Нурманы глядели на нее с интересом, но без алчности. Прошлой ночью они изрядно подрастратили семя в захваченном городе.
Владимир встал, обтер Рогнединым плащом розовое с обмякающего уда, подтянул штаны, поглядел сверху на обесчещенную девку. Отдать ее гридням или оставить наложницей?
Пожалуй, второе привлекательней, решил Владимир, и набросил плащ на ту, кого он полагал полоцкой княжной.
Теперь предстояло решить участь ее родичей.
В живых их оставлять нельзя, это ясно. Но и тут имелся выбор. Отдать их нурманам – на долгую и лютую смерть или – подарить им смерть легкую и быструю?
Еще недавно Владимир склонялся в первому, но сейчас, утолив похоть, князь подобрел.
Кликнул сотника, кивнул на Роговолта с сыновьями, показал жестом: вывести и прикончить.
Теперь предстояло разобраться с остальными пленниками.
Всех полоцких воев, кто оставался в живых, нурманы собрали в одном углу. Живых было немного: десятка полтора. Зато все – целые или легкораненые. Остальных добили нурманы. Они бы порезали всех пленных, поскольку по уговору их ярла с Владимиром все пленные принадлежали князю. Однако в случае продажи рабов ярлу и его людям принадлежала пятая доля. А жадность нурманов вошла в поговорку так же, как и их жестокость.

– А я тебя запомнил, – сказал Владимир, останавливаясь над связанным Славкой. – Ты славно бился, отрок! Пойдешь ко мне в дружину?
– Я не отрок, – буркнул Славка. – Я – гридень. Твои нурманы с меня пояс содрали.
– Гридень, значит… А годов тебе сколько?
– Восемнадцать.
– Молодой. Помирать не страшно?
Славка промолчал. Но глаз не опустил. Глядел с вызовом.
Но Владимир, похоже, не оскорбился.
– Так пойдешь ко мне в дружину, хоробр?
– Нет! – отрезал Славка.
– Да ну? – Сын Святослава, похоже, удивился. – Ужели смерть слаще?
Очень хотелось Славке сказать что-нибудь дерзкое: мол, лучше помереть, чем служить рабичичу. Кабы снасильничал Владимир Рогнеду, а не какую-то девку, так бы и ответил. Но скажи он так – и Владимир его точно убьет. Как ни храбрился Славка, а помирать все равно не хотелось.
– Присяге изменять не стану, – мрачно произнес он. – Меня мой князь не отпускал.
Владимир засмеялся.
– Я твоего князя в Ирий послал, – сказал он. – Свободен ты от клятвы, гридень.
– Помечтай! – не сдержавшись, все-таки сдерзил Славка. – Скорей мой князь сам тебя в Ирий отправит! Я не Роговолта, а Ярополка Киевского дружинник!
Но Владимир и тут не осерчал.
– И что же позабыл в Полоцке дружинник моего брата? – осведомился он.
– А ты у брата и спроси, – буркнул Слава.
– Нахальный ты, – отметил Владимир. – А вот отдам тебя нурманам, они тебе быстро язык развяжут. Эй, ты, как тебя… Хюрнинг! – окликнул он по-нурмански ближайшего хирдманна. – Возьми-ка этого храброго гридня да подпали ему пятки. Хочу я узнать, кто его друзья-родичи да для чего он в Полоцк заявился.
– Все узнаешь, конунг! – пообещал скандинав. – Я его сделаю разговорчивым!
– Кто мои родичи, я тебе и так скажу! – с яростью (лучше бы ему в бою помереть!) выкрикнул Славка. – Отец мой – воевода киевский Серегей, а брат…
– Ну-ка погоди! – Владимир невежливо отпихнул нурмана, уже примерившегося половчее подхватить спутанного Славку. – Брата твоего я и сам знаю. Встречались. Что ж ты, гридь, скрыл от меня, чьих ты кровей?
– А ты меня не спрашивал. Я-то своей родни не стыжусь!
– Еще бы тебе стыдиться! Отпусти его, Хюрнинг. И иди. Не нужен больше. Я сам управлюсь. – Владимир вытянул из сапога кривой нож… И в два взмаха разъял Славкины путы.
– Я твоей родне – не враг, – сказал он вполне добродушно. – Отец твой как, поправляется?
– Понемногу, – ответил Славка, разминая затекшие руки и не зная, как себя вести с внезапно подобревшим победителем.
– Это хорошо. Эй, дядька Добрыня, поди сюда, глянь, какого тура мои нурманы изловили!
Славка ничего не понимал. С чего это вдруг беспощадный победитель сменил гнев на милость?
– Сын воеводы Серегея, – сообщил Владимир подошедшему дяде. – Как тебя зовут-то?
– Богуслав.
– Булгарское имя, – удивился князь.
– Так и мать у него булгарка, – заметил Добрыня. – Сам небось ромейской веры?
– Христианской, – буркнул Славка.
– Вот я и говорю, – кивнул Добрыня. – Что делать с ним будешь, князь?
– Думал к себе в дружину взять, – сказал Владимир. – Так ведь не хочет. Говорит: Ярополку присягнул. Может, отпустить его?
Добрыня покачал головой:
– Нет, отпускать его сейчас не ко времени. Он же в Киев побежит… Верно я говорю? – повернулся он к Славке.
Славка промолчал. Чего говорить, коли и так ясно. Долг его: князя своего о беде оповестить.
– Побежит, – уверенно произнес Добрыня. – Однако ж и обижать сына воеводы Серегея нам с тобой, племянник, тоже негоже. Сам знаешь, сколько Серегей нам добра сделал. Ладно, сынок, – он снова взглянул на Славку, – не хочешь с нами в гриднице сидеть – твоя воля. Будешь тогда гостем. Вижу: статью и доблестью ты в отца пошел. Стало быть, и честью ему не уступишь. Поклянись Богом своим распятым да Перуном славным, что не сбежишь от нас, коли волю тебе дадим и оружие вернем?
«Хитрит, – решил Славка. – Думает: не силой, так обманом все у меня выведать».
Мысль о том, что победители уверились, что пыткой у Славки ничего не выведать, очень польстила молодому гридню.
– А и не дадите – все равно сбегу! – пообещал Славка. – А клясться точно не стану!
Владимир расхохотался. Смех этот гулко ударил в черные своды полоцкого кремля. Многие из людей Владимира оглянулись: что это так развеселило князя?
– Велю гридням: пусть за ним приглядят, – сказал Добрыня. И, уже Славке: – Ты, хоробр, отдохни покуда. Поразмысли. – И снова Владимиру: – Пойдем, княже. Дел у нас немало.
– Бывай, Богуслав! – Владимир хлопнул Славку по плечу. – Как в Киев войдем, я тебе полную свободу дам. Слово князя!

Глава одиннадцатая
Сладкое слово «свобода»

Каморка, в которую посадили Славку, раньше была кладовой. Теперь из нее выгребли все подчистую – только порожние лари остались.
Один из таких ларей стал для Славки ложем.
Нельзя сказать, что обошлись со Славкой жестоко. Накормили, напоили, кинули пару волчьих шкур – чтоб спать было мягче.
Правда, оружия не дали. И добрая бронь тоже досталась кому-то из нурманов. Бронь было жалко. И саблю. Но собственную шкуру много жальче, поэтому Славка посчитал: повезло ему.

Сутки спустя Славку привели к Добрыне.
Головной воевода Владимира принял его не как пленника, а как почетного гостя.
Поприветствовал ласково, усадил за накрытый стол, сам подал рог с дорогим ромейским вином (небось из подвалов Роговолта) и здравицу предложил такую, что Славка не мог отказаться: за батю Славкиного, воеводу Серегея, и матушку его, Сладиславу.
Рог Славка выпил – и приналег на яства. Хоть и привычен был к вину, а закусить не мешало. Да и проголодался.
Отрок-виночерпий бойко нашинковал жареного поросенка и лучшие куски положил Славке. А вот ножик не предложил. Оставил на блюде.
А Добрыня тем временем вел речь неспешную… И коварную.
Исподволь пытался выяснить у Славки, как у его отца и брата складываются отношения с молодым князем Ярополком.
Славка, хоть и молод, а умом не обижен. Может, и не так умен, как старший брат, но угадывать умеет не только удар клинком, но и – словом. Сразу понял, к чему клонит хитрый воевода. Но виду не подал. Притворился, что захмелел поболе, чем на самом деле. И правду сказывать не стал. Намекнул, что не очень-то ладит его родня с Ярополком. Мол, гордый стал, добрых советов не слушает. Вон, даже Свенельд из Киева ушел.
Можно было не сомневаться, что для Добрыни уход старого князь-воеводы новостью не был. Равно как и его причина.
Однако ж воевода сделал вид, что слышит об этом впервые. Покивал сочувственно: мол, совсем Ярополк Святославовых бояр не уважает. А ведь тот же Свенельд ему все добытое Святославом золото в сохранности доставил да к ножкам положил. А мог бы…
– Не мог! – помотал головой Славка. – Свенельд слово держит. И батька мой – тоже.
– А Ярополк Святославович? – коварно поинтересовался Добрыня.
Славка демонстративно набычился:
– Про князя своего худого говорить не буду!
– Вот это верно, – одобрил Добрыня.
По его знаку собеседникам вновь подали вино:
– За Святослава Игоревича, грозного и славного! – провозгласил Добрыня.
Славка заметил, что пить воевода не стал. Пригубил только – и передал рог отроку.
Ну коли так, то и Славке словчить незазорно. Сделал вид, что поперхнулся, да и пролил вино мимо рта на пол.
– Дар богам! – торжественно провозгласил Добрыня.
Так часто говорили, когда нечаянно вино проливалось.
Однако ж воевода сказал не просто так. Проверил, как отреагирует христианин Славка.
– Славен будь Перун Молниерукий! – Как и подобает варягу (пусть и безусому), отозвался Славка.
И напомнил себе, что должен казаться пьянее, чем на самом деле.
– А как там старый Рёрех? – поинтересовался Добрыня. – Как он жив-здоров?
– Скрипит, не гнется, – Славка хихикнул. – Наши говорят: Морена о его деревяшку зубки уже разок обломала. Вдругорядь трогать не хочет.
– Старый дуб крепче молодого, – с важностью произнес Добрыня, огладив бороду. Но маленькие глазки его так и сверлили Славку.
Молодой гридь сделал вид, что еще больше опьянел: потянулся к блюду с рябчиками – едва не перевернул.
– Великий вождь Рёрех, – сказал Добрыня. – Я слыхал: Беловодский Ольбард его весьма почитает. А ведь Ольбард – князь, а Рёрех – у твоего отца, считай, в челядниках.
– Ничего ты не понимаешь, воевода! – перебил Славка сердито. – Рёрех – великий вождь. Бате моему, считай, как отец! А Ольбард Беловодский потому Рёреха почитает, что Рёрех – старший в роду! То наша варяжская правда! Тебе, полянин, не понять! Нет, не понять! – Славка энергично замотал головой.
– А я слыхал: Ярополку Киевскому варяжская правда – более не закон, – произнес Добрыня. – Я слыхал: судит он теперь не по отцову, а по материну укладу.
– А я говорю: мы, варяги, сами себе суд! – выкрикнул Славка. Резко повернулся к отроку-виночерпию. – Что пялишься, бездельник? Наливай!
Отрок, здоровенный белобрысый новгородец несколько глуповатого вида, вопросительно посмотрел на Добрыню, тот кивнул.
– Перун! – зычно провозгласил Славка и опрокинул рог.
Впрочем, в рот его вина попало немного, потому что сам Славка тоже опрокинулся навзничь, перевернув лавку и попутно смахнув со стола блюдо с недоеденным поросенком.
– Мальчишка… – пробормотал Добрыня, недовольно разглядывая винные пятна на одежде. – Забери его и отнеси в клеть, – велел он отроку-виночерпию. – Пускай проспится.
Непрерывно ругаясь, отрок волок Славку через двор. Парень он был здоровый, да и постарше Славки лет на пять, но Славка в свои восемнадцать вымахал покрупней новгородца, так что недовольство отрока можно было понять.
Тем более и зависть примешивалась: Славка – намного моложе, а уже гридень опоясанный. И воевода с ним – почти как с равным.
– Э-э-э… Ты это… Куда меня? – Почетный гость-пленник самую малость просветлел и сразу уперся.
– Домой, – проворчал отрок, одолевая сопротивление пьяного.
Во дворе народу немного – только стража. Прочие расползлись по терему: пить, есть, девок мять, пленных мучить… Словом, вкушать плоды победы, кому как нравится. Стражники тоже навеселе: бояться некого, все полоцкие вои либо побиты, либо – в узилище. Злой отрок, нагруженный пьяным киевлянином, – для них развлечение.
А тут еще киевлянин уперся.
– Пошел! – Отрок от души треснул пьяного по затылку.
– Ты… Ты чего дерешься? – обиделся тот. – Счас как дам!
– Давай иди! – Отрок выкрутил киевлянину руку, поддал коленом.
– Стой! Стой! – закричал тот. – Погоди! Мне отлить надо…
– Не здесь, дух помойный! – зашипел отрок и поволок гостя-пленника за конюшню.
Там их никто не увидит. Там отрок отдубасит пьяного киевлянина – мало не будет.
– Ну я тебя сейчас… – прошипел отрок, вталкивая пленника в щель между конюшней и каким-то сараем. Занес кулак…
Удара не получилось. Пьяный внезапно отрезвел. Владимиров отрок только один раз глянул ему в глаза—и сразу вспомнил, что этот киевлянин мало что опоясанный гридень, так еще и варяг. Нож, прижатый к горлу отрока, очень помог новгородцу освежить память.
– Крикнешь – сдохнешь, – сообщил отроку Славка, легонько нажимая ножом на выпяченный кадык.
Ножик Славка прихватил из трапезной. Смахнул вместе с блюдом со стола и незаметно сунул в сапог.
Отрок, хоть и здоровый лоб, а труслив оказался – не по-воински. Даже порты намочил от страха.
Это его и спасло. Да еще то, что у Славки были планы на его рубаху.
Левой рукой Славка аккуратно снял с пояса отрока кистенек – да и треснул новгородца по темечку.
Убить не убил, но успокоил основательно.
Рубаха новгородца пришлась Славке почти впору. Поясок Славка тоже позаимствовал. Вместе с ножом. Клинок этот, хоть и дешевой ковки, а все равно был получше, чем похищенный Славкой ножик для резки поросятины.
Кистень Славка пристроил в рукав.
Выдернув из мокрых портов отрока шнур-гашник, Славка связал ему руки. На ноги пошли ремешки с поршней, кляпом стал кусок заячьей шкуры. Ухватив отрока за ноги, Славка отволок обмякшее тело подальше. Найти его, конечно, найдут, но – не скоро.
Выглянув, Славка поискал тех, кого мог заинтересовать беглый киевский гридень. Первое дело – лучники на башенках. Сверху-то двор – как на ладони. С этими – хорошо. Они в сторону двора и не смотрели. Один перекрикивался с кем-то в городе, второй что-то жрал, беспечно закинув лук за спину. Расслабились победители.
Стража у ворот тоже особо не бдила: балаболили да потягивали медовуху. Оружие, правда, под рукой, но схватить его – тоже время требуется…
Как раз такое, чтобы Славка успел добежать до ворот.
Тут его и перехватят.
Плохоньким ножиком – против четырех оружных… Гиблый расклад.
А даже если и удастся проскочить в створ мимо стражи, так сразу за воротами – прямая, как копье, улица. Стрелкам на башнях такой глупый беглец – дивная мишень. И двадцати шагов не пробежит, как стрела догонит. Верхами бы, может, и успел…
Хотя нет, не получится. Вратный створ открыт едва на треть сажени: пеший проскочит, конный – не пройдет. Пока оттолкнешь створку, тут-то заветное мгновение и уйдет.
И все-таки конному можно хотя бы попытаться. Всяко лучше, чем сидеть в щели, как таракан, да ждать, пока его хватятся.
Славка перекрестился, помянул Христа и Перуна (выручайте!) и выскользнул из своего убежища и сразу нырнул в полумрак конюшни.
В конюшнях Роговолтовых Славка бывал раза три: за своим жеребцом приглядывал да чужими конями любовался.
Любил Славка лошадок. А как их не любить, если с трех лет в седле?
В рубашечке новгородца да в полумраке Славка мог не опасаться, что его узнают издали, поэтому спокойно двинулся вдоль стойл…
И нос к носу столкнулся с конюхом из Роговолтовых холопов.
Холоп, как увидел Славку, так глазищи выпучил, пасть раззявил.
Впрочем, заорать не успел. Славка мигом втолкнул его в пустой денник, зажал признавшему киевского гридня полочанину рот ладонью и сказал проникновенно:
– Не шуми, не надо, – посоветовал он. – Вдруг услышит кто, а?
Конюх быстро-быстро закивал, и Славка убрал ладонь.
В бою этот холоп вряд ли участвовал, но досталось и ему. Глаз заплыл, на скуле – ссадина.
– Конь мой – где? – спросил Славка строго.
Коня не было. Прибрал Славкиного хузарского красавца кто-то из Владимировых гридней. И вообще в этой конюшне боевых лошадок сейчас не было ни одной.
Зато имелась охотничья кобылка княжны Рогнеды. Славная кобылка. Небольшая, но проворная.
– Заседлай, – распорядился Славка.
На прощание Славка сделал холопу подарок: связал вожжами и рот заткнул – чтоб не обвинили в пособничестве.
Никакого оружия в конюшне сыскать не удалось, даже топора завалящего. Вот разве оглобля…

Когда Славка галопом вылетел во двор, стражи удивились. Немудрено удивиться, увидев этакое чудо: парнишку в развевающейся рубахе с оглоблей вместо копья.
Один из воев, впрочем, попытался Славку перехватить… И покатился по земле. Оглобля, конечно, не копье, но влепить торцом да с наскоку – мало не покажется. Однако прихватил ее Славка не для копейного боя.
Бац! И тяжелую створку откинуло еще на полсажени. Как раз чтобы проскочил верховой.
Отбросив оглоблю, Славка припал к гриве, понукая кобылку. Только бы успеть до угла…
Первая стрела вжикнула около уха, когда Славка был почти у цели. Славка нырнул с седла, по-хузарски, как Йонах учил, и повис под брюхом лошади, молясь, чтоб не подстрелили кобылу.
Обошлось. Там, наверху, видно, решили, что сняли беглеца…
Вот он, спасительный поворот! Умная кобылка сама взяла вправо, и Славка, толкнувшись ногой от земли, вернулся в седло.
Полоцк как вымер. Уцелевшие жители сидели тише воды ниже травы. По пути Славке попались только двое основательно набравшихся нурманов, заоравших ему вслед, чтоб остановился (ага, уже!), да бабка с коромыслом, шарахнувшаяся к стеночке.
Славка карьером пронесся по опустевшему рынку, махнул через ряды и увидел впереди разбитые городские ворота. Проем был перегорожен двумя возами, на которых беспечно сидели новгородские вои…
…И тут в тереме тревожно взревел рог.
Так некстати!
Новгородцы оглянулись на звук… и увидели скачущего во весь опор Славку.
– Нурманы! Нурманы идут! – заорал Славка во все горло.
Новгородцы опешили.
Всю жизнь для них этот крик был сигналом опасности. Пока до них доперло, что нурманы нынче – союзники, Славка уже подлетел к возам и второй раз поднял кобылку в прыжок. Мелькнули внизу пригнувшиеся новгородцы, тяжело ударили копыта в утоптанную землю… И тут случилась беда. Славная лошадка осеклась. Может, подвернулось ей что-то под ногу, но рыжая грива вдруг ухнула вниз, и Славка почувствовал, что летит…
Все же ему повезло. Не о дорогу приложился, а угодил спиной на ободранный до исподнего труп.
Упал, перекувыркнулся… И помчался со всех ног к спасительному лесу.
Так быстро Славка уже давно не бегал. Вслед ему что-то кричали… Но не стреляли. Может, взятая у отрока новгородская рубаха помогла: приняли за своего?
Однако эта мысль появилась у Славки после, когда Полоцк остался в дюжине стрелищ позади, а сам беглец бодрой рысцой чесал по лесу, не особо выбирая дорогу: лишь бы уйти подальше.
Бежал он до заката. Когда встречались ручьи, прятал следы под бегучей водой, петли накручивал не хуже лисы… И прислушивался чутко – не раздастся ли где собачий лай?
Погони слышно не было, но Славка все равно остановился, только когда совсем выбился из сил. Тогда он выбрал дерево повыше, влез на самую макушку и долго вглядывался в лесную зелень, в редкие прогалины, подсвеченные заходящим солнцем…
Погони не было. А если и была, то далеко. Не разглядеть, не услыхать.
Только тогда Славка с облегчением признал: получилось. Ушел.

Глава двенадцатая
О том, как варяги платят за приют

Суровы кривичские леса. Мрачны и непроходимы: то бурелом, то болото. Не то что родные дубравы под Киевом.
Проснувшись поутру и глянув сверху, с макушки разлапистой ели на зеленое море без единого просвета, Славка понял, что дорогу придется выбирать наобум. Хотя общее направление понятно: на полдень.
Спустившись, Славка соскреб с ладоней живицу, подтянул гашник и двинулся в путь.
Когда солнце поднялось на небесную макушку и стало проглядывать меж деревьев, Славка приблизился к далекому Киеву от силы на десяток стрелищ, а то и менее. Звериные тропы – не проторенные дороги. Вдобавок Славка наткнулся на обширное болото, подсохшее по летнему времени, но все равно опасное, потому что незнакомое. Пришлось обходить. Зато у края болота была целая прорва ягод. А чуть подальше Славке попалась питающая топь мелкая илистая речушка. Наклонившись, чтобы попить, Славка обнаружил на дне рака. Этим раком, а также тремя его сородичами, окопавшимися под корягой, Славка и пообедал. Еще в речке водилась рыбка. Но слишком шустрая, чтобы ловить руками.
Славка подумал немного: не сделать ли из ножа острогу. Но потом решил не тратить времени. Поблагодарил водяного за дармовое угощение и двинулся вверх по речушке. Это было не по пути, но в другую сторону идти было некуда. Или – через болото. Или – ломить через чащобу. Последнее Славка счел неправильным. Этак до зимы можно плутать. А речка – это, во-первых, пища. На сухопутную дичь с ножом охотиться – много времени потеряешь. А во-вторых, у реки скорее отыщется какое-нибудь селение. А где люди, там и удобные тропы. Да и лошадкой можно разжиться. В поясе новгородского отрока обнаружилось некоторое количество серебряных резанов. На хорошего коня не хватит, а на рабочую скотинку – вполне.
Запах дыма Славка учуял только на третий день. К этому времени он уже начал жалеть, что выбрал водяную тропку. Речка петляла, как вспугнутый заяц, идти берегом оказалось почти так же неудобно, как через чащу: то грязь, то заросли. Зато с едой было хорошо. Кабаньи, лосиные, оленьи следы попадались в изобилии. Водились тут и зубры, и медведи. Будь у Славки время и подходящая зброя, он бы с удовольствием поохотился. Но лезть на большого зверя с плохоньким ножом – чистая глупость. Любая, даже малая рана может обернуться большой бедой. Так что настоящую дичь Славка обходил стороной. Добывал мелочь: то белку – камнем, то ежика – палкой. Мясо ел сырым. Огневой снасти у него не было. Можно было сделать из гашника лучок и добыть огонь. Но если шнурок перетрется, штаны придется рукой поддерживать.
Путеводная речка, как оказалось, вытекала из озера. На озере и стояло селение, которое учуял Славка.
Озеро Славке было знакомо. Мимо него пролегала дорога на Полоцк. Славка огорчился: до Полоцка отсюда – меньше поприща. За день по хорошей дороге он ушел бы вдвое дальше. А тут – четыре дня лесных блужданий – и вот пожалуйста.
Селение, к которому вышел Славка, располагалось от тракта в стороне. Полдюжины домов, маленькая пристань с несколькими долбленками. Мостки, рядом с которыми на шестах развешены сети.
Выбрав домик поближе к лесу, Славка двинул к нему. Едва откинул калитку, под ноги выкатился лохматый кабыздох, залился лаем, нацелился даже тяпнуть за ногу.
Славка восхитился шавкиной храбростью, пожалел, не пнул, а только рыкнул грозно.
Кабыздох шарахнулся под крыльцо, но не унялся: продолжал брехать.
На голос из избенки вышла баба, худая, плечистая, как мужик, с ухватом наперевес.
– Чего надо?
– Не бойся, мамаша, не обижу, – примирительно сказал Славка. – Нездешний я, из Полоцка. Там сейчас…
– Знаем, слыхали, – баба опустила ухват, пригляделась к Славке внимательнее.
Славка постарался выглядеть попростодушнее. Рожа у него была – от здешних не отличишь. Вылитый кривич. Вдобавок выглядел Славка моложе своих восемнадцати лет. Безусый белобрысый парень, свой  парень.
– Зовут как? – спросила баба.
– Неждан, – соврал Славка.
Собственное имя, Богуслав, – не годилось. С такими именами в грязных портках по лесам не шастают.
Баба окончательно успокоилась.
– Вот уж точно – Неждан, – цыкнула на кабыздоха, спросила: – Жрать небось хочешь, как бирюк зимний?
– Угу, – второй раз соврал Славка.
Особо голодным он не был. Летом в лесу еды вдоволь. Однако если его накормят, значит, он уже не бродяга, а гость. 
В избе сучила пряжу белобрысая румяная девка года на три младше Славки. По здешним меркам – на выданье.
Славка поздоровался чинно. Девка зарумянилась. Мать тут же погнала ее за какой-то надобностью. На всякий случай – чтоб на молодца-гостя не засматривалась.

Смерд – хозяин избы вернулся к вечеру. Приволок корзинку рыбы. К появлению Славки отнесся спокойно, даже не стал уточнять: кто таков. Беглец из Полоцка. Этого довольно.
Спустя некоторое время за смердом забежал малец: староста созывал сходку.
Славке тоже хотелось пойти, но это было бы неправильно. По деревенским мерам, молодые да неженатые парни авторитетом не пользовались, и на совет их не звали.
Пока хозяина не было, Славка попытался вызнать у его жены, нет ли у кого из местных коня на продажу. Баба его огорчила. Кони были, но до осени никто из местных животину продавать не станет. Разве что очень задорого. Покупать задорого средств у Славки не было. Оставалось – украсть. Но красть у тех, кто его приютил, было не по Правде. Придется искать другое сельцо.
Вернулся муж. Поведал: теперь у них другой князь. Владимир Святославович. Полоцкий стол теперь – его. Роговолт и его сыновья – мертвы, а дочку Роговолтову Владимир за себя взял. И разослал вестников, что теперь все на полоцких землях должны ему данью кланяться.
Община приняла новость спокойно. Смерды полагали, что дела князей их не особо касаются. Такому отношению Славка сперва удивился, потом сообразил, что война вот уже несколько десятилетий не касалась здешних лесов. В середке своего княжества Роговолт безобразий не допускал, так что самым страшным бедствием для здешних смердов было княжье полюдье.
Разубеждать смердов Славка не стал. Скоро они сами увидят разницу между варяжским полюдьем и нурманским. А тогда уж сами решат: либо приспособятся, либо сбегут в лес, а то и в соседнее княжество. Скорей всего – первое. Смерд – и есть смерд. Прижмешь его – он все равно с отчинной земли не уйдет. Затянет пояс потуже – и все.
Поужинали жареной рыбой да пареной репой.
После ужина Славка хотел уйти, но вокруг все дышало таким вековечным спокойствием, что решил остаться. Только на одну ночь.

Лучше бы Славке уйти вечером. Но он ничего не знал о том, как воевода Добрыня печется о том, чтобы весть о падении Полоцка раньше времени не достигла Киева.
Водные пути крепко перегородили нурманские драккары. На всех южных трактах уже три дня стояли заставы из новгородцев и викингов, удерживая всех пеших и конных. Такие же смешанные разъезды шарили по селам и хуторам, выискивая беглых из Полоцка. Сделано это было сразу после побега Славки, которым, впрочем, ни Добрыня, ни Владимир особо не обеспокоились. Им доложили, что беглец удрал прямо в лес, и след его затерялся в окрестных болотах. Князь и воевода были уверены в том, что степняк-киевлянин надолго заплутает в кривичских лесах. Но могли уйти и другие вестники. Этих и стерегли. Если бы Владимиру удалось так же быстро овладеть Смоленском – считай, половина Киевского княжества стала бы за ним.

Разъезд из пяти всадников въехал в село уже в сумерках. Командовал разъездом нурман из дружины ярла Торкеля, Скьёффи Гнилой Рот, вел разъезд купленный за серебро следопыт из местных. Остальные трое были ратниками из новгородских охотников. И надо же такому случиться, что выехали пятеро аккурат к дому, где загостевал Славка.
К этому времени Славка уже успел уснуть. Даже блохи, вольготно обитавшие в подстилке из старых лисьих шкур, служившей Славке постелью, не смогли помешать здоровому молодецкому сну. Даже топот копыт, который в лесу непременно разбудил бы гридня, не заставил Славку проснуться. Должно быть, ощущение покоя и безмятежности, царивших в поселке, каким-то образом отключило сторожевой навык. Даже захлебывающееся тявканье кабыздоха его не разбудило. Только когда тявканье это оборвалось коротким визгом, Славка наконец проснулся. Однако было поздно. Двое вооруженных мужей уже входили в темную избу.
Брякнуло железо, тускло мигнул лунный луч на выпуклости шлема, а потом внутренность избы разом осветилась багровым: третий вой сунул в узкое окошко зажженный факел. Как раз над лавкой, на которой спал Славка. Огненные мушки упали на шкуры, Славка быстро, пока не занялся мех, прихлопнул их ладонью левой руки. Правой он успел подтянуть под бок свой нож: неказистое, но хоть какое-то оружие.
– Вы что творите! – заголосила было хозяйка, но один из вошедших сердито рявкнул: «Помовчь!»
Хозяйка с дочкой спали в дальнем конце избы – вдвоем на одной лавке. При появлении чужих дочка проворно нырнула под холстину, но вой, ясное дело, ее углядел.
– Чужие в селе есть? – спросил он хозяина, одновременно окидывая цепким взглядом внутренность избы.
Смерд замешкался с ответом. Он уже вспотел от страха.
Тем временем взгляд чужака наткнулся на Славку.
Тому бы потупиться, но гордость гридня взыграла не вовремя: не проявил подобающего смерду смирения, глаз не спрятал.
– Нету, нету чужих! – закричала баба.
– А он – кто? – рявкнул второй, указав клинком на Славку.
Тот, что заглядывал в окно, сунул факел Славке едва не в лицо.
– Так это ж сынок наш, сынок! Не троньте его! – заголосила баба.
– Сынок, значит? – Вой упер меч Славке в грудь, а его приятель рванул на себя холстину, под которой укрывалась хозяйская дочка. Девка вцепилась в нее мертвой хваткой, потому вой сдернул ее с лавки вместе с холстиной. Девка взвизгнула, попыталась удрать к печке, но вой ловко поймал ее за косу.
– Я – первый! – объявил он.
Девка заверещала, ее мать вцепилась чужаку в руку, на которую тот намотал девичью косу. Вой пнул бабу ногой в живот.
Его приятель сильнее надавил мечом на Славкину грудь, а сам поглядел на хозяина избы… Нет, этот трепыхаться не станет. У него аж зубы ляскнули от страха.
Если по-умному, Славке следовало дождаться, пока чужаки начнут пользовать девку, а уж потом лезть в драку. Но взыграла гордость: что он за воин, если будет спокойно глядеть, как бесчестят тех, кто дал ему кров?
Славка, воспользовавшись тем, что вой отвлекся, вывернулся из-под меча, с силой пнул в бок его хозяина, перехватил запястье того, кто совал в окно факел, и, выхватив из-под бока нож, полоснул по сухожилиям. Тот заорал. Вой, отброшенный пинком, равновесия не потерял: удержался на ногах и безжалостно обрушил на Славку меч, но – без толку. Меч врубился в лавку и увяз в дереве. Славка сунул факел в бороду противника. Борода вспыхнула, противник взвыл и отскочил, бросив меч.
Второй вой выпустил девичью косу и кинулся на помощь соратнику. Славка метнул в него факел, уперся в лавку ногой – и вырвал клинок.
Вот теперь он почувствовал себя совсем хорошо!
Вой от факела, конечно, увернулся, но настроиться на настоящий бой не успел. Новгородский ополченец, почти без боевого опыта, он не сумел правильно оценить Славкины действия: все еще думал, что перед ним – деревенский увалень, пусть храбрый, но все равно не ровня настоящему воину. А смерду довольно сунуть клинком в рожу…
Хуже нет – в бою недооценить противника. Так учили Славку все: и дед Рёрех, и отец, и лучший из наставников детских – воевода Асмуд. Новгородца учили хуже.
Славка легко отшиб его меч боковым махом, ударил новгородца ногой в грудь, вынеся его во двор. Вой сверзился с крыльца, неловко, спиной и затылком. Славка крутнулся на месте и коротко кольнул мечом: гуманно прекратил страдания подпаленного, вогнав ему клинок под мышку, в просвет кольчуги. И сразу прыгнул вперед, в двери, перехватил меч двумя руками и сверху, сквозь кольчугу, вбил его в грудь ополченца, тут же выдернул, упершись ногой…
И замер.
Потому что понял: влип.
Так удачно и правильно начавшийся бой может закончиться очень даже неправильно.
Во дворе было довольно светло: стоявший по ту сторону тына человек держал факел – и поводья нескольких лошадей.
Еще один человек сидел на земле, пытаясь остановить кровь, хлещущую из порезанной руки. Эти двое не имели значения.
Они были не опаснее тех двоих, которых прикончил Славка.
К сожалению, был еще пятый.
Этот пятый стоял прямо перед Славкой, радостно осклабившись, поигрывая швырковым копьем.
Один взгляд на него – и Славке стало ясно: худо дело. Дорогу ему преградил матерый нурман в полном боевом облачении, с мечом на поясе, топором в петлице и щитом на плечевом ремне. Собственно, щит нурману был особо не нужен, потому что на нем был добрый пластинчатый доспех, просечь который можно хорошим топором или клинком особой ковки. Трофейный же меч Славки способен на такой «подвиг», только если нурмана крепко связать и положить на что-нибудь твердое.
– Неплохо бьешь, полочанин, – с сильным северным выговором произнес викинг. – Брось железо – и я тебя не убью. Мне нужен крепкий трэль. Такой как ты.
– А шел бы ты к своему Одину, волк нурманский! – по-нурмански посоветовал Славка.
Викинг метнул копье так быстро, что взглядом не уследить. Однако Славка глядел не на копье, а на нурмана и потому, предугадав миг броска, подался в сторону. Копье воткнулось в стену избы, нурман с места прыгнул на Славку, уже в прыжке выдергивая меч и разворачиваясь так, чтобы щит соскользнул с плеча на руку. Он был очень ловким и быстрым, этот викинг. У Славки, с его жалким оружием, не было никакой надежды завалить его в единоборстве. Да Славка и не собирался. Подпрыгнув высоко вверх, он толкнулся босой ногой от нурманова щита и перемахнул через викинга – как во время степных игр перепрыгивал через трех, поставленных рядом, лошадей. Еще один прыжок – и Славка оказался по ту сторону забора—в седле одной из лошадок. Та всхрапнула, ударила задом, но Славка поучил лошадку кулаком между ушей, а смерда, что держал поводья, – мечом по загривку. Плашмя, ведь это был не воин, а обычный селянин. Оглушил смерда, осадил заплясавшую лошадь и оглянулся. Очень вовремя. Нурман как раз выдернул копье из стены и, хекнув, метнул в Славку.
Вот теперь Славка уворачиваться не стал. Оказавшись в седле, пусть неудобном и непривычном, он почувствовал себя намного увереннее. Хоп! – и перехваченное копье уже в руке Славки.
Нурман аж хрюкнул: не ожидал от какого-то там полочанина этой исконно скандинавской повадки.
Удивился викинг, однако не смутился ничуть: вскинул щит, готовясь отразить Славкин бросок, и – бегом к воротам.
Славка метать копье не стал. Он послал коня навстречу викингу. Встретились они тесно, прямо в воротах. И ударили одновременно.
Викинг – сбоку, целя по Славкиному бедру. Славка – мечом по краю нурманова щита. Рывком намотанного на запястье повода (в руке было копье), вздернул коня на дыбы. Поднять необученного коня не получилось – он просто прянул назад. Меч Славки застрял в щите викинга и вывернулся из руки. А вот меч нурмана врубился в лошадиный бок. Бедолага-конь закричал-заржал, выворачивая душу, вскинулся-таки на дыбы, но сразу опрокинулся наземь, забил ногами. Нурман подался назад, чтобы не попасть под удар копыта, сместился вправо, пытаясь разглядеть, что случилось со всадником: поодаль упал или придавило…
Славка вынырнул из придорожных лопухов за спиной нурмана и ударил его копьем в шею пониже уха, под край шлема.
Звериным чутьем (услышать он не мог – все звуки потерялись в ржании умирающей лошади) нурман угадал опасность, дернулся, поворачиваясь. Так что удар прошел вскользь. Но – хватило. Отточенный край копья чиркнул по загорелой нурманской шее – и вскрыл жилу. Кровь брызнула – на сажень. Нурман, не обращая внимания на рану, кинулся на Славку. Славка отскочил, запутался ногами в траве, повалился в канаву, увидел проблеск клинка над собой, перекувыркнулся через голову, едва не свернув шею, вскочил на ноги, завертел головой, выглядывая врага.
Нурман пропал.
Славка обнаружил его, когда посмотрел вниз.
Нурман лежал в канаве. Ничком. Славка на мгновение усомнился: не хитрость ли? Но понял: с ним  викинг не стал бы так хитрить.
Однако, спрыгнув в канаву, Славка на всякий случай наступил на десницу нурмана, сжимавшую меч. Викинг даже не дернулся. Неудивительно для человека, большая часть крови которого в этот момент впитывалась в землю.
Славка, поднатужившись, потянул тело из канавы. Выволок – и обнаружил, что народу вокруг прибыло. Несколько местных жителей, вооружившихся кто чем, смотрели на него.
Меч нурмана, как живой, скользнул в Славкину руку. Ладонь обняла рукоять – как прилипла. Это был настоящий меч, а не кое-как выкованная железяка ополченца.
Смерды попятились. Не то чтобы полуголый, босой, перепачканный в грязи Славка выглядел очень грозно… Грозным его делал труп нурмана у ног.

Когда Славка покинул деревню, он выглядел намного авторитетнее, чем когда в нее входил. Позаимствованный у нурмана доспех и оружие, пара коней, тугой кошель на поясе. Ему бы еще лук хороший… Но пришлось довольствоваться тем, который был приторочен к седлу одного из убитых новгородцев. Та еще деревяшка, но – лучше, чем ничего.
Смерды, впрочем, тоже остались в прибыли. Они унаследовали двух коней поплоше и имущество побитых новгородцев, которое им подарил Славка. Он справедливо рассудил, что ему оно – лишний груз, а, одаренные, смерды точно будут держать язык за зубами, если кто-то поинтересуется: куда это подевались княжьи люди?

Глава тринадцатая,
которая начинается неприятностями, а потом – возвращением того, кого Славка считал навсегда ушедшим за Кромку

Видно, Славке на роду было написано: дважды на одни и те же грабли наступать. А может, ловчие приемы у всех лесовиков одинаковые. Но в лесах кривичских угодил он ровно в такую же ловушку, что и в лесах древлянских.
Кривичская ловушка тоже сработала как надо: раз – и нога лошади в петле. Два – и подсеченная рывком веревки лошадь осеклась, нырнула головой вперед.
По замыслу ловца всадник должен был вот так же нырнуть – головой в землю. Но – не вышло.
Движение опавших листьев Славка заметил за миг до того, как затянулась петля. Да и нынешний Славка был не чета тому отроку, которого взяли тогда древляне.
Прыжок через голову падающей лошадки, сухой шелест покинувшего ножны меча, удобная тяжесть щита, сброшенного с плеча на руку.
Кобыла билась на земле, пытаясь встать. Заводной конек, шарахнувшийся, когда Славка выпустил повод, остановился и заржал. Двое ловцов, бросившихся было добить упавшего, – остановились на полпути. Одно дело – прирезать приложившегося оземь, оглушенного противника, совсем другое – лезть на обнаженный клинок.
Бронь на Славке была легкая: кольчужка. Полупудовый чешуйчатый панцирь остался во вьюке заводного. Но на его противниках – и того не имелось. Кожаные куртки с нашитыми бляшками. Такие в Киеве ополченцы носят.
Славка крутнул клинком, разминая руку, шагнул вперед.
Ловцы попятились. Бородатые мужички: один – с боевым топориком, второй и вовсе – с охотничьей рогатиной. Будто на кабана.
Славка засмеялся.
И едва не проворонил третьего. Хорошо, что слух у Славки был отточен на скрип оттягиваемой тетивы. Кабы на щелчок по рукавице – не успел бы. Щелчок раздался, когда Славка уже падал на землю. Стрела пропела над Славкой и впилась в плечо мужичка с топором. Тот хрюкнул удивленно, выронил топор и уставился на торчащий черен.
Мужичок с рогатиной раззявил рот, но высказаться не успел – Славка с земли метнул щит. Попал в колено. Мужик пошатнулся, Славка прыгнул (лучник за спиной пустил еще одну стрелу – в белый свет), скрутил мужичка, как тряпичную куклу, развернулся, прикрываясь им, как щитом.
Лучник больше стрелять не рискнул. Славка видел его, присевшего за кустами. Тот еще вояка – полголовы наружу.
Пойманный мужичок ожил, захрипел: «Пусти, нурман!» – затрепыхался как заяц, попытался дотянуться до сапога…
Славка придавил легонько, чтоб почуял силу и не дергался, тронул сталью горло:
– Какой я тебе нурман, смерд! Уймись, не то башку отрежу!
Мужичок обмяк… И завонял. Обделался.
Зря. Славка не собирался его убивать.
Тем более, подсеченная лошадка уже поднялась. Кажись, нога у нее цела.
– Эй, ты, в кустах! – крикнул Славка. – Вылезай, не трону!
Стрелок вылез. Лук он держал перед собой, внатяг. От страха, должно быть.
Нет, и этот тоже не воин. Надо же, какие дерзкие лесовички. Решили нурмана завалить.
Славка отпустил скрученного мужичка. Тот сел на травку.
Левой рукой Славка сдвинул шлем на затылок.
– Не боись, – сказал он с усмешкой. – Не нурман я.
– А ну брось меч! – потребовал лучник. – Не то стрельну!
– Ты уж стрельнул раз, – сказал Славка. – Хватит уже. – И шагнул к нему.
Дзеньк! – Славка поймал стрелу левой рукой, уронил на травку. Мог и не ловить, все равно слабая, да и мимо шла. Рука у стрелка дрогнула. Утомился, чай, впустую тетиву тянуть.
Вдруг рот стрелка растянула глуповатая улыбка. Удивленный Славка тоже улыбнулся – в ответ…
Но оказалось: неуклюжий стрелок обрадовался вовсе не ему.
– Меч наземь, чужак! – раздался за спиной Славки сиплый бас.
Славка скосил глаза и увидел на траве разбитую пятнами листвы тень. И еще одну.
Двое. Пешие. Стоят близко – вполне можно достать на развороте.
– Кладу уже, – примирительно произнес Славка, медленно сгибая колени, делая вид, что хочет аккуратно положить клинок на травку…
И крутнулся в стремительном развороте, уходя от возможной стрелы, атакуя снизу вверх ближайшего противника так, чтобы прикрыться им от второго.
С лязгом сшиблись клинки. Славкин противник был готов: встретил выпад мощно и умело, и так же умело сдвинулся в сторону, оставляя за спиной вспыхивающее сквозь листву солнышко и давая подход напарнику. Добрый воин, сразу видать. И доспех добрый: панцирь с зерцалом, шлем с личиной, а тыльник – кольчужная сетка ниже ворота. Опасный противник. Однако и Славка не лыком шит. Тоже сместился и уловил противника на выученный у воеводы Асмуда ромейский прием: показал открытый бок, как когда супротивник купился, послал клинок навстречу, отводя вражеский меч, и, вдоль руки противника, змеиным гибким выпадом – прямо в правую подмышку.
На севере так не бились. Любой нурман нанизался бы на клинок – как поросенок на вертел. Но этот воин оказался проворней нурмана, а может – знал прием, потому что будто бы был готов: свел Славкин клинок в сторону – вдоль кольчужного рукава, в прорезь наплечника, и кулачищем в обшитой железной чешуей рукавице треснул Славку по физиономии. Будь Славкин шлем в боевом положении, этот удар Славку бы особо не смутил. Наклонил бы голову и принял кулак на стальной налобник. Но шлем был сдвинут на затылок, потому Славка отдернулся назад, пытаясь одновременно выдернуть меч. Меч «увяз», и уклона не получилось. Кулачище пришел Славке точно в подбородок, и светлый день померк.

Очнулся Славка от холодной воды, бегущей по лицу.
Открыл глаза – и увидел над собой знакомое длинноусое загорелое лицо полоцкого воеводы Устаха.
– Здрав будь, сынку, – пробасил воевода и махнул рукой тому, что лил на Славку водичку: довольно.
– Здорово и тебе, дядька Устах, – сказал Славка с трудом двигая распухшей челюстью. – А я думал – тебя убили.
– А я думал – тебя, – без тени шутки отозвался Устах.
Славка сел, пощупал челюсть: сбоку уже налился здоровенный желвак.
– Это Кулиба тебя достал, – сказал Устах. – На-ка приложи, – он протянул Славке медную поясную бляху. – Кулиба у нас на это дело мастак. На кулачках дерется не хуже новгородца. А на мечах – еще лучше. Было время: Кулиба у самого Асмуда в отроках ходил.
– То-то он мой прием угадал, – сообразил Славка. – А как ты тут оказался, дядька Устах?
– Да уж оказался, – фыркнул воевода. – Ты мне вот что скажи, Богуслав: неужели отпустил тебя Владимир? – спросил Устах.
– Не то чтобы отпустил… Пощадил. Хотел сперва нурманам своим отдать, а потом узнал, чей я сын, – и пожалел. В клеть запер. Обещал свободу дать, когда Киев возьмет. Только мне, дядька Устах, не верится, что Киев ему дастся. Так что я взял да и ушел.
И рассказал, как сбежал из Полоцка.
К тому времени, как Славка закончил рассказ, вокруг собралась уже изрядная толпа. Все – вооруженные, хотя настоящих воинов было немного. Десятка два, может быть. Остальные – вроде того стрелка, который вместо Славки товарища своего подбил.
– Быстрый ты, – похвалил Устах. – Расскажи, что делать будешь?
– В Киев пойду, – ответил Славка. – Надо Ярополка известить.
– Эк разогнался, – усмехнулся Устах. – Все дороги уже перекрыты. Владимир, он не лыком шит. Дело знает.
– А лесами? – предположил Славка.
– А ты наши леса-то знаешь? – задал встречный вопрос воевода.
– Так ты мне проводника дай. Чай, найдется у тебя лесовик?
Устах засмеялся:
– Да уймись ты, торопыга. Послали уж вестников. И в Смоленск, и дальше. Скажи лучше, что в городе деется?
– Худо в городе, – Славка враз помрачнел. – Роговолт мертв. Сыны его – тоже. Рогнеда – у Владимира.
– Худо, – Устах сгорбил плечи, будто под многопудовым грузом.
Люди вокруг тоже пригорюнились.
Славка понимал Устаха. Для него, считай, вся жизнь была – в служении Роговолту.
Одна жена умерла бездетной. Вторая тоже ушла – родами. Дочку Устах вырастил сам, выдал за белозерского гридня. Третью жену брать не стал. Обошелся наложницей. Тоже бездетной. Она в Полоцке осталась. Может, мертва уже. А дом Устаха уж точно разграблен. Правда, нищим воевода не остался. Славка знал, что в батином торговом деле есть и Устахова долька.
– Слышь, дядька, а поехали к нам, в Киев, – предложил Славка. – Батя рад будет. Поживешь пока у нас, пока своим двором не обзаведешься. И Ярополк тебя с охотой примет. Да и воев твоих. Таким молодцам в лучшей дружине место, – Славка подмигнул Кулибе. – Князи твои – за Кромкой. Не вернешь. А с Владимиром сквитаться – лучше места, чем киевская гридь, не найти.
Устах поднял голову, глянул на Славку хмуро:
– За предложение – благодарствую. Но не поеду. Мертв Роговолт, но Полоцк стоит. И княжна моя жива. Так что дело мое – здесь. А что силы неравны, так и оса мала, а жалит больно. Пойдем-ка поснедаем да помянем князей наших. И ты, Богуслав, расскажешь нам поподробнее, как беда случилась.
После Славкиного подробного рассказа настроение воеводы не улучшилось. Но он сумел взять в кулак печаль и снова стал воеводой. Пусть даже теперь войско его иссчитывалось не тысячами – десятками. Собрал всех дружинников: тех, с кем прорвался сквозь нурманский строй, и тех, что прибились позже, – советоваться. Славка, естественно, тоже присоединился.
– Перво-наперво надо разведать, что сейчас творится в городе, – сказал Устах.
– Я пойду! – опередил всех Славка.
– Плохая мысль, – не одобрил Устах. – Тебя же в Полоцке сразу признают. Уж больно ты приметный, Серегеич! Лучше я мальца какого-нибудь пошлю – из смердов. Или, еще лучше, соберем телегу зерна – да и поедет разведчик попросту. Мол, торговать. Так, братки?
Воины одобрительно закивали. И все дружно высказали желание стать этим самым разведчиком.
– Не так, – враздрай с полочанами выступил Славка.
Никому он не собирался уступать право разведать Полоцк. Почему-то он был уверен, что непременно увидит Рогнеду. А может, даже и убежит с ней вместе. Увезет ее в Киев, а дальше… Что будет дальше, Славка не думал. Главное – забрать ее от Владимира. А там – как Бог положит.
– Телегу твою, дядька Устах, разъезды Владимировы за два поприща от Полоцка перехватят и отберут, – сказал Славка. – А если все же доедет она до города, так тоже толку немного. Прямо в воротах зерно это купят Владимировы люди. А верней, и покупать не будут – так возьмут. Там сейчас викинги верховодят, а эти, сам знаешь, никогда не платят, если можно задарма отхватить. А ежели возчик твой на кого поумнее напорется – так и того хуже. Я бы, к примеру, очень удивился, увидев такого дурня, что с зерном к городу едет, когда все из города прочь бегут. Вот это будет самое худшее. Подцепят твоего разведчика за ребро – и засвистит он, как влюбленный соловей.
– А можно скомороха послать, – предложил кто-то. – Скомороха никто не тронет.
– Какой еще скоморох? – удивился Славка.
– Да приблудился к нам один, – ответил Устах. – Из мерян. Забавный.
– Скомороху веры нет, – возразил Кулиба. – Сбежит. Меня надо послать. Я не сбегу. И не засвищу! – Кулиба послал Славке суровый взгляд.
– Ага! Меня, значит, в городе признают, а тебя, гридня полоцкого, – нет! – Славка засмеялся.
– Так я смердом переоденусь.
– Глупость говоришь, Кулиба, – сказал Устах. – Какой из тебя смерд? Как из сокола утка. Мальца я пошлю. Есть у меня один на примете. Шустрый…
– Настолько шустрый, что в кремль прошмыгнет? – поинтересовался Славка.
– Может, и прошмыгнет. А вот тебя точно дальше городских ворот не пустят. Если, опять же, по дороге не сцапают.
– Ну, сцапать меня – дело непростое, – самоуверенно заявил Славка и подмигнул Кулибе.
– Ага! – передразнил полоцкий гридень Славку. – Меня признают, а тебя – нет. Из тебя такой смерд…
– А кто тебе сказал, что я стану смердом переодеваться? – насмешливо спросил Славка. – Вот еще! Воином поеду. На коне и в доспехе.
Тут уж многие рассмеялись.
– Как увидит тебя, такого грозного, Владимирова гридь – так сразу в штаны наложит и из Полоцка прочь побежит! – развеселился Кулиба.
Только Устах не засмеялся.
– Говори, что придумал, – велел он.
– Да ничего особенного, – сказал Славка. – Слыхал, как брат мой через печенежский лагерь из осажденного Киева прошел?
– О том все слыхали, – ответил Устах. – Великое дело было. А что дальше?
– А то, что брат мой на печенега не очень-то похож. Правда, язык их знал неплохо. А я вот за нурмана вполне сойду. По-нурмански я говорю не хуже, чем по-печенежски. Доспех у меня – с нурмана. Конь, сбруя, одежка – все нурманское, трофейное. Ну как, дядька Устах, хороша теперь моя мысль?
– Не дюже, – покачал головой полоцкий воевода. – А ну как признают твой доспех, да и спросят, куда из него прежний хозяин подевался?
– Замечание правильное, – согласился Славка. – Так ведь у тебя здесь и кузнец есть, и кузница. Так что можно бронь маленько подправить. А меч я другой возьму. И коня. А еще хорошо бы что-нибудь приметное. Чтоб сразу в глаза кидалось и на все остальное уже не глядели. Брат мой, к примеру, с уздечкой бегал – будто коня искал. Мне тоже такая «уздечка» нужна… Может, предложишь чего, а, дядька Устах?
Воевода задумался…
– Эх, – промолвил он после паузы. – Если что с тобой случится, что я бате твоему скажу?
– Правду, – твердо произнес Славка. – Да не тревожься, дядька Устах! Я бате и сам все рассказать сумею. Я удачливый!
– Ну коли так… – Устах встал и хлопнул Славку по плечу: – Будет тебе твоя уздечка, сынок!

Глава четырнадцатая
Разведчик

– Ого! Ну и зверюга! – Нурманы из дружины Сигурда Эйриксона, княжьего воеводы, столпились вокруг телеги. – О! Побольше белого будет? Как думаешь, Скегги?
– Не-е… Белые покрупнее будут. Вот мы с братьями как-то завалили одного. Так втроем еле-еле уволокли!
– Ври больше! У этого-то зубищи – подлинней моего ножа! Нет, ты глянь! – Нурманы с интересом заглядывали в раззявленную пасть, щупали тушу, изучали запекшуюся кровь на шкуре.
– Ты глянь – летний, а жирок уже нагулял. Слышь, как там тебя, Горм – уважь, позволь отмахнуть окорок! А мы те четверть серебряной марки отвесим!
– Н-нет! – слегка заикаясь, ответил хозяин медвежьей туши.
– Что? Мало? – набычился тот, кого звали Скегги. – Четверть марки – хорошая цена. Очень хорошая.
– Д-да, – согласился тот, кто представился Гормом. – Т-только медведь – д-для к-конунга. К-как же к-конунгу – без лапы?
– Отстань от него, Скегги, – вмешался другой нурман. – Прав он. Пива хочешь, Горм?
– Н-не от-ткажусь! – Принял поднесенный холопом ковш, сдвинул немного вверх помятый исцарапанный шлем и в несколько глотков опростал емкость.
– Расскажи, как ты его? – спросил угостивший пивом нурман. – Как выследил громадину такую?
– Я его не выслеживал, – сказал Горм.
После пива он стал меньше заикаться, но слова все равно выговаривал плохо. Оно и понятно. Одна щека славного охотника изрядно распухла, и даже из-под шлема видно было, что раскровенена изрядно. Сразу понятно, что тяжко пришлось не только броне, но и тому, кто ее носил.
– Он сам напал, – сказал Горм.
– И ты его – один? – допытывался нурман.
– Трое нас было, – сказал Горм. – А можно еще пива?
– Налей, – велел стражник холопу. – А где же остальные?
Горм принял еще один ковш:
– О-о! Славно! Благодарю тебя…
– Рауми! – представился нурман. – Рауми Хальффсон.
– Благодарю тебя, Рауми. Трое нас было. Я и двое хольмгардцев. Ехали мы по тропе, а тут он выскочил. У меня лошадь шархнулась, споткнулась и упала. Выкарабкался, гляжу – хольмгардцы уже лежат. А зверь этот на меня бежит. Я его мечом рубанул, да он лапой махнул – меч мой улетел.
– И как же ты…
Горм приложился к ковшу, отер рот грязной ладонью и сказал:
– Ножом я его. Я на него закричал, он на дыбы поднялся, сгреб меня – ну я его ножом и ткнул меж ребер. А он меня – лапой по голове приласкал. Подумал – убил. Однако очнулся. Гляжу – а он рядом мертвый.
– Сильна твоя удача! – одобрительно произнес Рауми. – Ну ладно, вези его в замок. Там сейчас конунг.
– Угу. Благодарю за пиво, – Горм вскарабкался на телегу, мальчишка-смерд щелкнул кнутом.

– Надо же! – удивленно покачал головой Рауми. – Ножом. Силен этот Горм. Не помнишь, из чьего он хирда?
– Наверняка из людей Торкеля, – уверенно ответил Скегги. – Из чьих же еще?

В ворота княжьего кремля телега въехала беспрепятственно. Стража подивилась необычайным размерам убитого зверя и, узнав, что удачливый охотник желает подарить зверя князю Владимиру, тут же за ним и послали.
Владимир – сам изрядный любитель ловитв, появился быстро.
Мишку оценил.
– Такого большого зверя даже я не брал, – сказал он. – Если не считать Роговолта! – И засмеялся.
Столпившиеся вокруг вои тоже расхохотались. Эко князь пошутил.
– Я его ножом убил! – похвастался Горм.
– Да ну? – Владимир подошел к туше, вынул собственный нож – прямой обоюдоострый клинок в пядь длиной, втолкнул в рану.
– Точно, – сказал он. – Я даже удар этот знаю. И сам так могу. Это варяжский прием. А ты у нас – нурман, верно? Ну-ка сними шлем, воин. Хочу я на тебя посмотреть.
– Не стоит на меня смотреть, – мрачно произнес Горм.
– Ну это я сам решу, – голос князя посуровел. – Шлем долой, живо!
– Ну твоя воля, – Горм вздохнул.
И осторожно стянул с головы шлем.
Голова Горма до самых глаз была обмотана пропитавшимися кровью тряпками. Вместо правого глаза – струпья запекшейся крови. Правая сторона лица – одна сплошная опухоль.
– Что ж ты, дурень, в шлеме ходил? – удивился князь. – Тяжко же.
– Тяжко, – согласился Горм. – Зато никто не видит, каково мне. Я, конунг, боль хорошо терплю, да только боец из меня нынче неважный. А места здесь беспокойные. Увидели бы, что я ранен… Мало ли что… А когда я в шлеме, так и не видно. А про варяжский твой удар я не слыхал. Случайно получилось.
– Теперь будешь знать, – сказал князь.
– Буду, – согласился Горм. – Но на медведя больше не пойду. Этак и без второго глаза остаться можно. Так ты берешь подарок или как?
– Беру! – ответил князь. – Сегодня и съедим твоего мишку. А голову я сохраню. Знатная голова. Торкель!
– Я, конунг, – нурманский ярл выступил вперед.
– Славный у тебя воин! Позаботься о нем как следует.
И махнул рукой, чтобы забирали мишку.
– Славные, – согласился ярл – в спину уходящему князю.
«Правда этот – не мой», – добавил ярл мысленно.
Но вслух уточнять не стал. Воин и впрямь славный. Видно – из одиночек. Если выживет, можно и в хирд взять.
– Гудмунд, позаботься о нем, – переадресовал ярл распоряжение князя.
– Жрать хочешь? – спросил Гудмунд Желтый.
– Хочу, – ответил Горм.
– Тогда шагай за мной.

Дверь за Гудмундом закрылась. Горм остался один. Сначала он задвинул засов. Потом выплюнул изо рта восковый ком, заложенный под щеку. И наконец содрал с лица хитрую повязку – кожаный лоскут, на который птичьим клеем было налеплено подобие выбитого глаза и в клочья разодранного лица. Нурман Горм исчез. Зато появился киевский гридень Богуслав Серегеич.
Затем гридень чесался. Долго и с невероятным наслаждением. Кто знал, что именно зуд будет самым серьезным испытанием. Если не считать того, когда Владимир угадал по ране убитого медведя варяжскую сноровку и потребовал снять шлем. Что ж, нанятый Устахом скоморох заслужил свои полмарки. Сработал отменно. Владимир Славку не признал. И никто из нурманов не признал в нем чужого. Бог помог, должно быть.
Славка перекрестился и снова принялся чесаться. Потом умылся из ковша и почувствовал себя совсем хорошо.
С мишкой все придумал Устах. Вместе со Славкой они поехали на соседнее Волохово капище и купили этого мишку аж за гривну серебром. Волохи продали его охотно. Зверь был огромный и жирный, при этом хитрый, злобный и коварный. Весной мишка задрал кого-то из гостей, а потом сильно порвал одного из охотников, вызвавшихся порешить громадную зверюгу.
Устах прикончил его легко. Невелика удаль для варяга – убить зверя на цепи. Славка и сам бы мог, тем более что укромный этот удар – прямо в медвежье сердце, Славка ведал. Отец научил. А отца – Рёрех. Удар был, точно, варяжский. Устах Славку к медведю не подпустил. Сказал: нечего удачу по мелочам разменивать. Это было правильно.
Славка аккуратно отложил в сторону повязку со скоморошьей поделкой. Еще пригодится. Скинул бронь, снял сапоги, лег на лавку и спокойно уснул. Пару раз его будили. Сначала приходил лекарь, а потом – князя посыл: на пир звать. Лекаря Славка шуганул и на пир тоже, естественно, не пошел. Проснулся, когда совсем стемнело.
Пора заниматься делом.
Надевать скоморошью «полумаску» Славка не стал. Ночь безлунная, одежка на нем – нурманская. Сойдет за своего. Вооружился легко: меч, топорик, кольчужка, войлочный колпак, который можно надвинуть до глаз. Панцирь, шлем, щит – оставил. Сапоги сменил на мягкие поршни. Ему нынче не в строю биться, а лазать да прятаться.
На кремлевском дворе народу было немало: воины, девки, челядь. Воины в большинстве – крепко навеселе. Княжий пир все еще длился, шумел, но за столами остались самые стойкие. Мишку небось уже слопали.
Шум был Славке на руку. И всеобщий пьяный чад – тоже.
Слегка пошатываясь, будто тоже из-за стола, Славка побрел к конюшне. Никто ему не мешал, никто не пытался остановить. Разве что один раз повисла на шее пьяная теремная девка, но Славка ловко скинул ее на руки подвернувшегося новгородского молодца.
В конюшне было довольно людно. Многие из денников пустовали. Вернее, в них не было лошадей. Зато в избытке имелось сено…
Двигаясь в темноте вдоль стойл, Славка чуял не столько лошадиный дух, сколько человечий. Слышал, соответственно, пыхтенье и взвизги, а также – сочный храп тех, кто уже навеселился.
Эх, будь сейчас со Славкой хотя бы сотни две киевских гридней – и половина обосновавшегося в кремле Владимирова войска никогда бы уже не проснулась. Но сам он убивать никого не стал. У него другая задача: найти своего «хузарина». Наверное, в темноте конюшен Славка никогда бы его не нашел. Однако жеребец сам узнал хозяина. Обрадовался, заржал, сунулся наружу.
Славка его приласкал, убедился, что седло и прочая упряжь здесь же, в стойле, и быстро оседлал коня. Затем прошелся вдоль стойл, подобрал и взнуздал еще одного конька. По степной привычке, не поленился и подготовил еще двух, заводных. И только после этого отправился искать ту, из-за которой и пришел в логово ворога.
И вновь Славке повезло. Когда он выходил из конюшни, мимо прошмыгнула девка, в которой он признал одну из челядинок Рогнеды.
Пойманная за помятый сарафан девка покорно замерла. Она мелко дрожала, но не стала противиться, когда Славка увлек ее обратно в конюшню. Еще бы она противилась здоровенному «нурману»!
Судя по тому, как от девки пахло, ее только что изрядно попользовал кто-то из победителей. Может, и не один.
Оказавшись на сене, девка начала тихонько поскуливать. Как больная собачонка.
– Не бойся, – шепнул Славка. – Я тебя не трону. Скажи мне только, где твоя княжна?
Девка от удивления даже скулить перестала.
– Зачем это вам, господин мой? – прошептала она.
Славку она не признала.
– Ты знаешь, где она?
Девка молчала. Только мелкая дрожь сменилась крупной.
Славка мысленно ее похвалил. Трясется от страха, но госпожу не выдает.
И не выдаст. Добром.
Перебороть ее недоверие сейчас может только страх.
– Или ты говоришь, где Рогнеда, или – умираешь, – Славка сказал это с характерным нурманским выговором и чуток нажал на нежное девкино горлышко ножом. Тупой стороной, а то еще дернется со страху и порежется.
Ощутив холодное прикосновение металла, челядинка даже трястись перестала.
– В башне она, – просипела бедолажка. – В закатной башне. На самом верху.
– Сторожат?
– Угу.
Славка пошарил в поясе, нащупал резан и сунул девке в ладошку.
– Слушай и запоминай, – строго сказал он. – Я уйду, а ты останешься здесь. Если выйдешь раньше рассвета – я узнаю, и тебе будет худо. Поняла?
– Поняла, – мышкой пискнула девка.
– Рогнеда…
Княжна, прикорнувшая на медвежьей шкуре, брошенной на пол светлицы, вскинулась, как испуганный олененок.
– Рогнеда…
Бросившись к окну, княжна распахнула узкое оконце. Славка протиснулся внутрь и бесшумно спрыгнул на пол.
Рогнеда глянула из окошка вниз. Каменная мостовая сейчас была не видна, но Рогнеда помнила – десять саженей вниз. Она уже приглядывалась к этой мостовой. Думала – не прыгнуть ли головой вниз? Чтоб сразу все кончилось.
Славка обнял ее, взял в ладони светловолосую голову…
– Переплела волосы? – спросил ласково.
– Я не… Владимир…
– Знаю, что то была не ты, – перебил Славка. – Или он еще приходил?
– Нет.. – пробормотала княжна. – Но он придет… Может – сегодня. Вдруг – сейчас?
Предположила – и сама испугалась.
– Хорошо бы пришел! – с угрозой произнес Славка, крепче прижимая к себе княжну.
– Он нас убьет!
– Или – я его!
– Тогда еще хуже будет, – убежденно проговорила Рогнеда. – Его люди предадут нас злой смерти. Ты ведь знаешь, что могут сотворить викинги.
– Знаю, – спокойно ответил Славка. – Только мы убежим. Кони готовы, Владимировы дружинники перепились… И вдобавок я удачлив, моя ладо! Обувайся и побежали!
– Как? – негромко спросила Рогнеда. – Дорога – одна. Вниз по леснице. А там – стража. Не меньше трех воев. Я слышала, как они переговариваются.
– Есть еще одна дорога, – заметил Славка. – Та, по которой я сюда пришел.
Княжна подошла к окну. Край резного, в затейливых оберегах, наличника выступал над стеной. Немного, пальца на два. Сама стена, обшитая аккуратно подогнанными досками, была тоже покрыта резьбой, но уже обычной, для украшения. Резьба мелкая, не зацепишься. Саму стену видно было локтя на два. Ниже – темнота. И десяток саженей – до земли.
– Как же ты взобрался? – изумленно спросила Рогнеда.
– На ножах, – пояснил Славка. – Меня батя научил. Втыкаешь нож в щель, подтягиваешься. Втыкаешь следующий… Так можно высоко залезть.
– А обратно?
– А обратно – мы косы твои обрежем да на них и спустимся, – пошутил Славка.
– Не хватит моих кос, – серьезно ответила Рогнеда.
– Да шучу я. Сейчас простыни твои на полосы раздернем, завяжем узлами. Не бойся! Я по ним спущусь – как по лестнице.
– А я?
– А ты – у меня на плечах. Не бойся, не уроню.
– Нет здесь простыней, – сказала Рогнеда. – И одежда – только та, что на мне.
Славка нахмурился.
Спускаться на ножах, так же, как поднимался? А вдруг клинок выскочит. Или – сломается под двойной тяжестью? Славка был готов рискнуть. Собой. Но не Рогнедой.
– Дурак я, – произнес он с досадой. – Мог ведь веревку взять! Ну я дурак! – И решительно: – Ладно! Дуракам везет! Если нельзя через окно, пойдем через дверь.
– Славка, Славка, – с тоской проговорила Рогнеда. – Убьют тебя. И меня – с тобой. Там же стража!
– Я первым пойду, – сказал Славка. – А ты здесь подождешь. Я их возьму по-тихому, а потом тебя позову.
– Не выйдет у тебя – тихо. Убьют тебя, Славка! Уходи, как пришел! Нет, не уходи! – Она вцепилась в его руку, будто он вот прямо сейчас может прыгнуть из окна. Останься… Ненадолго. И тут же: – Нет! Уходи! А то еще придет Владимир!
– Вместе уйдем! – решительно заявил Славка. – Не бойся, Рогнедушка! Все хорошо будет! Я удачливый! – Он поцеловал ее, прижав к себе крепко-крепко, потом отпустил с неохотой и направился к двери.
Дернул… Дверь не открылась.
– Там заперто снаружи, – сказала Рогнеда. – Говорила же: тихо не выйдет. Станешь дверь ломать – стража прибежит…
– Не стану, – Славка ощупал край двери и тихонько засмеялся. – Хорошее у тебя узилище! Дверь на ременных петлях! Сейчас я нижнюю взрежу – и протиснусь…
Так он и сделал. Поддел клинком толстую бычью кожу – и аккуратно перепилил ножом. Потом приналег на дверь. Что-то негромко хрупнуло, заскрипела жалобно вторая петля, Славка протиснулся в щель и оказался снаружи.
– Жди меня, ладушка, – проговорил он негромко. – Коли не вернусь… Значит… Не вернусь.
Рогнеда промолчала.
Славка отодвинулся от двери, прислушался.
Внизу, из-под винтовой лестницы, доносились грубые голоса. Два голоса… Нет, три. Плохо. Двоих бы Славка, может, и успокоил бы тихо. Троих – вряд ли. Но возвратиться назад он не мог. Гордость.
Славка присел и аккуратно вправил надрезанную петлю в дверную прорезь. На всякий случай. Если он вдруг не справится со стражей, враги, может, и не догадаются, что он пришел из комнаты княжны.
По лестнице Славка спускался очень-очень тихо. Один оборот лестницы, второй… Отблески света, запах горелого жира, голоса… Славка ловил каждый звук, каждый запах, старался понять, кто и где стоит. Когда осталась пара оборотов, Славка присел и глянул между ступенек. Увидел край стены, прыгающую тень и мужскую руку. Мускулистую, с темным узором татуировки. Рука эта держалась за поручень и… Славка отшатнулся.
Мужчина поднимался по лестнице.
Славке ничего не оставалось, как тоже двинуться наверх. Слава Богу, что на нем – мягкие поршни! Он ступал очень мягко, на край ступеньки ближе к стене. Чтобы не скрипнула, чтобы вниз не осыпалась грязь…
Мужчина мог не заботиться о скрытности, но он все равно поднимался медленнее Славки. Ступени под ним жалобно скрипели. Тяжелый, должно быть. Он нес плошку-светильник. И кожаную сумку на левом плече. Славка слышал, как она задевала за стену.
Напасть на него, пока он поднимается?
Нет, не получится. Он может выронить светильник. Или упасть сам. Тогда те, кто остался внизу, мгновенно всполошатся.
Перед дверью в светлицу была небольшая площадка. Но лестница здесь не оканчивалась. Она поднималась еще на один оборот – в маковку башни. Оттуда дозорный днем осматривал окрестности. Ночью, естественно, там никого не было.
Славка взбежал на полвитка вверх и присел на корточки. Он надеялся, что мужчина его не заметит. Если все будет удачно, то Славка нападет, когда мужчина окажется на площадке перед дверью. А еще лучше – когда тот войдет внутрь. Главное – чтобы ничего не упало вниз. Плошка или сумка…
Кудлатая голова показалась над краем площадки. Потом – плечи. Пошире, чем у Славки. А потом мужчина поставил плошку-светильник на пол. 
Зачем он это сделал? Кто его знает. Но Славка не медлил не секунды. Упал сверху как сокол на цаплю. Левой рукой – за волосы. Правой, с замаха, – нож в основание черепа. Клинок с хрустом пробил хрящи и кость. Враг умер, не издав ни звука.
Славка, напрягшись, вытянул его на площадку.
Осмотрел. Нурман. Нет, свей. Впрочем, какая разница? Из оружия при нем – только топорик. Брони нет. Ну да, кого ему здесь бояться?
Штаны у свея были кожаные. Почти такие же, как на Славке. Это хорошо. Славка стянул поршни, надел сапоги убитого. Это даст несколько лишних мгновений. Топорик Славка тоже засунул за пояс.
Значит, внизу осталось двое? Отлично!
В сумке у свея лежал шмат жареного мяса и фляжка с пивом. Ужин для княжны? Пригодится. Славка закинул сумку за спину и двинулся вниз. На этот раз он не старался двигаться бесшумно. Наоборот, ступал тяжело и грузно. Убитый весил пуда на два больше Славки.
Он выиграл свои мгновения. Увидев знакомые сапоги, соратники убитого свея – их было двое – ничего не заподозрили. А потом было уже поздно. Топорик убитого свея врубился точно между глаз его товарища. Второй тоже ничего не успел. Только приподнялся с лавки – и Славкин меч разрубил ему голову.
Но на этом Славкино бешеное везение кончилось.

– Стой, где стоишь, варяг! – раздался за Славкиной спиной звонкий женский голос. – И повернись. Медленно.
В голосе этом было столько уверенности, что Славка действительно повернулся медленно. 
И правильно сделал. Прямо ему в живот смотрела острая головка арбалетного болта. На таком расстоянии, да еще в тесноте, увернуться было невозможно. И сбить болт мечом – тоже. Слишком близко.
– Я тебя знаю, варяг.
Это была не женщина. Мальчишка, лет тринадцати. Красивый мальчишка, светловолосый, синеглазый… Маленький викинг. Славка ни на миг не усомнился, что стоит ему дернуться – и парнишка нажмет на спуск. Чем-то этот юный скандинав напоминал самого Славку. И в глазах его Славка прочитал: он будет не первым врагом, которого убьет маленький викинг.
– Я тебя знаю, варяг.
– А я тебя – нет, – спокойно ответил Славка.
Мысленно он прикидывал свои возможности. Возможностей было не больше, чем если бы арбалетный болт уже пришпилил его к бревенчатой стене.
Одно обнадеживало. Парнишка должен был выстрелить сразу. Любой отрок, оказавшийся один на один с матерым гриднем, в одиночку завалившим троих викингов. Сам Славка на месте отрока выстрелил бы не задумываясь. А этот – не испугался. Храбрость? Гордость? Уверенность в своей силе?
– Я – Олав, – сказал мальчишка. – Ярл Сигурд, воевода Вальдамара – мой дядя.
Сигурда Славка знал. Серьезный воин. Очень опасный.
– Я видел, как ты бился, – сказал мальчишка. – Ты очень хорошо бился. Я видел, как ты говорил с конунгом Вальдамаром. Ты очень хорошо говорил с ним. Но я, будь я на твоем месте, рус, вел бы себя не хуже.
– Верю, – согласился Славка. Да, храбрость и гордость. Парень, видно, вообразил себя героем саги.
Может, удастся его уболтать? Чтобы он расслабился, и тогда скрутить… Не убивать. Просто связать и…
– Ты быстрый и сильный, – произнес Олав. – Но вряд ли ты сумеешь меня перехитрить. И боги твои тебе не помогут.
– Бог, – возразил Славка. Просто чтобы что-то сказать. – Я – христианин и верю в Единого Бога.
– Я видел христиан, – заметил Олав. – Они не похожи на тебя. Много говорят о своем боге, и у них совсем нет чести. Из них удобно делать трэлей.
– Из меня трэль не получится, – усмехнулся Славка.
– Всякое бывает, – задумчиво произнес мальчишка. – Меня вот сделали трэлем. Правда, я тогда был совсем маленький. – И добавил после паузы, без всякой гордости, как факт: – Я убил этого человека. Ты пришел к дочери полоцкого ярла?
– Да, – не стал отрицать Славка.
– Как? У тебя есть крылья?
– У меня есть руки. Я влез по стене.
– Верно, – согласился Олав. – Я бы тоже так смог. Я хорошо лазаю. Когда мы с матерью жили в Опростадире, никто не приносил столько птичьих яиц, сколько я. А зачем ты пришел к дочери ярла, варяг Богослейв? Из удали?
Славка покачал головой.
– Я хочу ее спасти, – сказал он. – Вряд ли ты поймешь. Я люблю ее, Олав!
– Я понимаю, – с оттенком печали произнес юный скандинав. – Я знаю, что такое – любить. И терять того, кого любишь.
Сказано было так, что Славка сразу поверил: знает. Этот маленький викинг многое успел повидать за свою короткую жизнь.
– Я бы позволил вам уйти, – сказал Олав. – Но эта женщина – наложница конунга. Его собственность.
Рабыня. Я не могу тебе позволить обокрасть того, кому я присягнул.
– Эта женщина – полоцкая княжна, – возразил Славка. – Княжна не может быть рабыней!
– Даже сын конунга может стать рабом, – произнес Олав. – На некоторое время. Если она – настоящая княжна, то вернет себе свободу. А теперь назови причину, по которой я смогу сохранить тебе жизнь. И сделай это быстро, потому что скоро сюда придут.
– Потому что ты не хочешь меня убивать, – очень быстро сказал Славка.
– Этого недостаточно.
– Этого довольно, – Славка заставил себя расслабиться и говорить медленно и неторопливо. Как скальд. Если Олав вообразил себя героем саги, то он должен видеть в Славке такого же героя. Но – рангом пониже.
– Тот, кому суждено править, – неторопливо произнес Славка, – должен прислушиваться в своим чувствам. Потому что его чувства, его желания, особенно – непонятные, это больше, чем просто «хочу» или «не хочу». Истинный правитель чувствует волю Бога, а это выше ума и выше любых объяснений. Я – враг, я убил твоих людей…
– Они не мои люди, – перебил юный скандинав.
– Пусть так. Но ты ел и пил с ними. А со мной – нет. Но я все равно знаю о тебе больше, чем они.
– Что ты можешь знать обо мне? – сердито спросил Олав.
– Главное, – твердо произнес Славка.
Он решился, и теперь все зависело от того, угадал он или нет.
– Я знаю, что ты – сын конунга.
«Даже сын конунга может стать рабом…»
Олав вздрогнул.
«Сейчас выстрелит», – подумал Славка.
Но Олав не выстрелил:
– Кто тебе сказал?
– Никто, – Славка старался говорить спокойно и уверенно. – Кто мог мне сказать, если даже твой князь об этом не знает?
Он опять попал в цель. Конечно, не знает. Владимир осторожен. А еще более осторожен его дядька Добрыня. Со скандинавами они – в союзе. Дать приют беглому сыну конунга – лучший способ поссориться с конунгом правящим. Кто там сейчас правит у нурманов?
Славка поднапряг память. Как и все у него в роду, Славка много знал о том, что творится в мире. Торговые караваны воеводы Серегея ходили на все четыре стороны света и отовсюду приносили вести. За нурманами же следили особо. Не меньше, чем за ромеями. Итак, нурманы. Конунгом у них сейчас – Харальд Серая Шкура.
Славка помнил, что этот Харальд на пару со своим братом Гудрёдом прикончили другого нурманского конунга. Об этом говорили киевские нурманы, когда Славка был еще в детских. Лет пять ему было. На память Славка никогда не жаловался, поэтому имя убитого конунга вспомнил даже спустя столько времени. Тем более что имя было какое-то смешное. Хрюкви… Брюкви… Трюггви! Точно, Трюггви!
Правда, о том, что у конунга был сын, вроде бы не говорили ничего.
Однако терять Славке было нечего.
– Ты – сын конунга, Олав Трюггвисон! – заявил он уверенно. – И ты будешь конунгом, потому что твои боги заботятся о тебе! (Прости меня, Господи, за то что назвал богами нурманских кровожадных бесов!)
И помогают тебе принять правильное решение. Это значит, что ты тоже станешь конунгом!
Мальчишка расцвел. И одновременно надулся от гордости. Купил его Славка.
– Ты верно говоришь, – произнес он гордо. – Ты – вещий?
– Да, – охотно согласился Славка. – Я унаследовал дар у отца. Он – великий воин и великий ведун. Воевода Серегей. Ты, верно, слыхал о нем.
– Слыхал, – кивнул Олав. – Три дня назад, на пиру, мой дядя Сигурд и воевода Добрыня много говорили о нем. Говорили, что это твой отец помог Вальдамару стать ярлом Хольмгарда. Почему же ты служишь его врагу? Иди на службу нашему конунгу – и он подарит тебе полочанку! Он – щедрый!
«Возможно, и щедрый, – подумал Славка. – Если речь идет о золоте. Но если дело касается женщин – не особо. А Рогнеда вдобавок – единственная наследница полоцкого княжества».
Однако вслух Славка сказал другое:
– Я присягнул Ярополку. Не дело для мужа бросить своего конунга в трудную минуту. Даже из-за женщины, которую любишь.
Олаву Славкин ответ очень понравился.
– Ты первым назвал меня конунгом, Богослейв, сын Серегея, – сказал он, опуская арбалет. – За это я не только не стану тебя убивать, но обещаю: когда я стану конунгом, то сделаю тебя ярлом и наполню твои руки золотом! Запомни это, Богослейв! А теперь уходи! И не забудь о том, что я сказал, когда Вальдамар убьет твоего конунга.
«Это мы еще посмотрим», – подумал Славка.
Удача снова была на его стороне. Теперь осталось только скрутить юного «конунга», забрать Рогнеду и…
Удача Олава оказалась ничуть не меньше Славкиной, потому что не успел тот сделать шаг, как снаружи раздались громкие голоса…
– Беги, – шепнул Олав, вскидывая арбалет.
Славка ударом ноги распахнул дверь, которую как раз собирались открыть.
Воина, который тянул дверь на себя, отнесло шага на три. Славка кинулся в темноту. Другой воин, бородатый скандинав с копьем, размахнулся, чтобы метнуть копье в Славкину спину, но тут в плечо его ударила арбалетная стрела. Викинг уронил копье и взревел.
– Ты спас его, дубина! – пронзительно закричал Олав. – Тюлень безмозглый!
Викинг тупо уставился на маленького нурмана. К счастью, он не был берсерком, который сечет всё, что подвернется под руку, и вдобавок вовремя вспомнил, что мальчишка – племянник Сигурда.
– Кто это был? – спросил второй скандинав, поднимаясь с земли.
– Лазутчик! Человек Роговолта! Что вы стоите? За ним! – И бросился в сторону ворот.
Он успел заметить, что Славка побежал не к воротам, а к гриднице.
– Тревога! – завопил подстреленный викинг. – Враг в крепости! Лови! Бей!
К тому времени, когда в башне появились Владимир с Сигурдом, двор полоцкого кремля уже был полон множеством бестолково снующего народа – с факелами и клинками наголо.
Обгоняя гридней, Владимир кинулся к лестнице. Взлетел наверх, перепрыгнул через убитого нурмана, ударил в дверь с разбега облитым кольчугой плечом. Дверь, ослабленная подрезанной петлей, рухнула с грохотом.
Князь ворвался внутрь…
Рогнеда прижалась к стенке, забилась в угол…
Владимир налитыми кровью глазами оглядел горницу, кинулся к окну, выглянул… Потом обернулся, уже не так стремительно.
– Кто здесь был? – спросил он, нависая над княжной.
– Никого не было, – испуганно проговорила Рогнеда.
Владимир схватил ее за подбородок, вздернул голову, глянул в глаза:
– Не лги мне, рабыня!
– Я не рабыня! – Рогнеда отбросила его руку. – Я – княжна!
Нехорошая усмешка растянула губы князя.
– Ты – девка-подстилка! Ну-ка! – Владимир толчком опрокинул ее на ложе, задрал рубаху до подбородка, смял жесткой рукой молочной белизны грудь, цапнул между ног…
Рогнеда лежала, не шевелясь, глядела вверх, на закопченную потолочную балку.
– Вот теперь хорошо, – похвалил Владимир. – Будь послушной, и я тебя не обижу.
Если бы он заглянул сейчас в глаза своей полонянки, то увидел бы в них такую свирепую ненависть…
Но Владимира сейчас привлекали другие прелести.
Немногим позже, надев штаны и затянув пояс, Владимир почти ласково похлопал все такую же неподвижную княжну-рабыню по животу и сказал умиротворенно:
– Вот так-то, Рогнедушка. Не разувать тебе меня, а только подставлять норку. Хотя… Родишь мне сына – сделаю тебя младшей женой.
И вышел из светлицы.
Отстучали вниз по лестнице тяжелые шаги.
Рогнеда услышала, как он крикнул еще с лестницы:
– Поймали лазутчика?
– Ловят, – отозвался кто-то из гридней. – Споймаем. Кажись, подстрелил его Олав.
– Что ты болтаешь? – перебил другой. – Не попал Олав. Его болт Скегги, дурень, собственным мясом перенял.
– Я – в трапезную, – бросил Владимир. – Сигурд! Лазутчиком сам займись. Олава ко мне. Княжну не тревожить. Двери поставить на место и запереть. Побитых убрать.
Последние слова донеслись уже со двора. Князь покинул башню.
Только тогда княжна поднялась, взяла рушник, брезгливо утерлась и прошептала мстительно:
– Рожу, рожу я сына, рабичич… Только – не от тебя.

Ранним утром Славка, нацепив на лицо кровавую «заплатку», как ни в чем не бывало выбрался из своего закута.
Первым делом глянул на башню. Княжну стерегли еще строже, чем ночью. Под окнами сидели двое. Третий подпирал двери. А сколько еще внутри?
Нет, не увести ему нынче Рогнеду. Значит, надо убираться из Полоцка.
Славка подошел к колодцу. Его уважительно пропустили вперед. Признали в нем того, кто подарил князю громадного мишку. Еще бы не признать – с такой-то подряпанной рожей.
– Что за шум был ночью? – спросил Славка по-нурмански.
– Милый дружок к дочери полоцкого ярла заглянул, – ответил кто-то тоже по-нурмански.
Несколько викингов расхохотались.
– Опозорились Сигурдовы воины, – насмешливо заметил другой.
– А племянник Сигурдов вместо незваного гостя подстрелил Скегги Шепелявого, – добавил третий.
– Значит, не поймали? – сделал вывод Славка. Вернее, «Горм».
– До утра бегали. А полочанин небось сразу через частокол махнул – и был таков.
– Слышь, Горм, тебя ярл искал.
– Торкель? – спросил Славка.
– Ну да. А у тебя есть другой ярл?
– Был другой, – вздохнул Славка.
Его похлопали по плечу, успокоили:
– С Торкелем тоже плавать можно. Он удачливый. Пойдем, мы тебя проводим.
И Славка поплелся к Торкелю.
Ярл был бодр.
– Как дела, Горм? Помирать не будешь?
– С чего бы? – промямлил Славка.
– Знахаря вчера выгнал.
– А на что мне знахарь, – буркнул Славка. – Мне рану здешняя ведьма заговорила. И медвежью печень на ней держала, пока кровь не встала. Теперь точно заживет.
– Вижу, вижу, – одобрил Торкель. – Запах от тебя дурной идет, но лихорадки нет. Поправишься. На-ка вот! – Он сунул Славке кожаный мешочек. – Тебе князь марку серебром пожаловал. Всё. Иди, отдыхай. Три дня тебе даю. Потом – в дозор со всеми пойдешь.
– Да я и сегодня могу, – пробубнил Славка, притворяясь довольным.
– Отдыхай, я сказал! – рявкнул ярл, и Славка ушел. Правда, не отдыхать, а в конюшню. Девка, которую он пугал вчера, уже убежала. Зато конек его был на месте. И никто не обратил внимания на то, что жеребец оседлан. Хотя нет, наверное, обратили. В яслях была не трава, а овес. Видно, кто-то из конюхов решил, что коня ждет работа. Правильно решил. Славка вывел «хузарина» из стойла. Уселся в седло. Неловко – как и подобает славному викингу.
Конек покосился с удивлением: ты что, хозяин, заболел? И потрусил к воротам. Здесь Горма тоже признали. Спросили: куда собрался? Еще одного мишку заломать хочешь?
– Не-е, – простодушно ответил Славка. – Я – к девке.
Выпустили его беспрепятственно. Из терема и из города.
Но только оказавшись в поприще от Полоцка Славка рискнул снять с лица вонючую нашлепку и подтянуть стремена на привычную длину.
К нему постепенно возвращалось хорошее настроение. Жаль, конечно, что он не увел Рогнеду, но зато ушел сам. Второй раз Владимир его вряд ли бы пощадил. Ну все! Теперь – прямо домой. Смоленского наместника упредил Устах, а Славка поскачет прямо в Киев. Сейчас каждый день на счету. Киев – силен. Да только силы его разбросаны по всей киевской земле. Чтобы собрать их в один кулак, потребуется немало времени. Но уж тогда…
В победе Ярополка Славка не сомневался. Киев – не Полоцк. Новгородским крикунам с Ярополковым войском тягаться… Смешно. Даже если к ним прибавить тысячи три-четыре свеев да нурманов.
Скоро Владимир получит свое, а Рогнеда – свободу. И тогда…
Славка не мог точно сказать, что будет тогда. Но он – надеялся…

Глава пятнадцатая
Сомнения князя Ярополка

– Собрать все силы! Кликнуть воев с городов и весей! Да мы втрое сильней – против Владимирова войска! Раздавим их, как яйцо в кулаке! – Варяжко, самый младший и самый горячий – на боярском совете киевского князя, сжал немаленький кулак, потряс им перед носом сидевшего рядом щекавицкого боярина Кути.
Тот отодвинулся с недовольной гримасой.
– Раздавим их, княже, пока из яйца не вылупился беркут!
– Не кричи, подтысяцкий, – проворчал старший из бояр, Блуд. – Беркут уже вылупился. Много ты навоюешь – с ополчением смердов против северных ярлов.
– Ты меня еще воевать поучи, боярин оброчный  — по-волчьи оскалился Варяжко. – Кто сказал о смердах? Я о воях говорю! О дружинниках Святославовых, что ныне по своим землям сидят, о стороже, о заставах на Диком Поле. Да князю стоит только стрелу послать – и под его знамено тридцать тысяч лучших воев встанут!
– А степняки как же? – поинтересовался Блуд. – Откроем заставы – тут-то они и нагрянут. А как начнут зорить родовые земли этих твоих лучших воев, те и разбегутся – родню свою защищать. И останется наш князь с малой дружиной – против Владимировых полчищ!
– Да какие там полчища! – закричал Варяжко. – Вот сидит гридень киевский Богуслав! Он Владимирове войско собственными глазами видел. Сосчитать мог. Скажи им, Славка! Сколько у Владимира воев? Много?
– Немало, – солидно ответил Славка.
Он в боярский совет не входил, но держался уверенно. А чего стесняться? Вон отец его сидит, вон – брат. Да и князь ему – батько. Славка теперь – старшая гридь. Десятник. А бояре… Да ну их. Важность да мошна тугая. Не все, правда. Есть и настоящие. Но – мало. При Свенельде – больше было.
– Немало, – повторил Славка. – Тысяч десять-одиннадцать наберется. Это – вместе с новгородцами, – уточнил он. – А настоящих воинов, Владимировой гриди да свеев с нурманами, – не больше шести тысяч.
– Вот! – воскликнул Варяжко. – У нас только в Киеве да в городах ближних – и то больше!
Ярополк молчал. Глядел пустыми глазами, будто прислушивался к чему-то в себе.
– Варяжко прав, княже, – наконец подал голос воевода Артём, лишь седьмицу назад вернувшийся в Киев. – Это перед взятием Полоцка у Владимира десять тысяч было. А теперь, когда он показал свою силу и удачу, боюсь, войско его умножится. Позволь, я сбегаю в Чернигов. Воевода Претич сейчас в большом почете у черниговского князя. Я поговорю: может, Чернигов пришлет нам воев.
– Черниговский князь данью мне обязан, – сухо ответил Ярополк. – Я не буду у него просить. Велю – он придет.
– А если не придет? – Это подал голос воевода Серегей.
Сразу несколько бояр возмущенно загомонили:
– Как это – не придет? Да мы его…
Воевода Серегей встал. Прошелся по лицам бояр тяжелым взглядом. Ропот умолк. После того как из Киева отбыл Свенельд, Серегей стал самым важным из бывших Святославовых воевод. Его побаивались даже те, кто исконно держал сторону Блуда.
Присмирить бояр нетрудно. Труднее – с Ярополком. Не нравился Сергею великий князь. Что-то в нем надломилось после смерти брата. Будто чувство реальности он утратил. Чуть что: «Бог на нашей стороне!» И вместо того чтобы решения принимать, запрется с женой-ромейкой и молится.
С духовной точки зрения это хорошо. И для бывшей монахини Наталии – естественно. А вот для великого князя такой подход просто опасен. Тем более что это христианское смирение напоказ нравится очень немногим киевлянам, среди которых христиан – малая часть. Простой люд, он больше к старым богам склонен. Да и дружина в большинстве – тоже. Тут хитрец Владимир, поднявший знамя верности старым богам, ловко угадал. Получается, робичич теперь ближе киевлянам, чем законный, Святославом поставленный князь Ярополк.
Те воины, которые почитают Перуна, хотели бы видеть вождем своим не христианина, а верховного жреца их бога, который сам приносит жертвы и сам творит языческое действо, радуя Перуна Молниерукого пролитой жертвенной кровью.
А Ярополк мало того, что на Перуново капище не ходит, так еще и на поле боя кровь не проливает.
Да и прочие боги на Ярополка обижены. Вон брата родного задавил. Неправильно это.
Сергей, уже четверть века живущий среди язычников, прекрасно понимал их мысли и чаяния. И знал, что прочим князьям близких Киеву земель: белозерскому, туровскому, мелким волынским князьям, вечно беспокойным радимичам и вятичам, союзным ободритам и иным северо-западным племенам – Владимирово язычество куда больше по вкусу, чем отрицающее всех кумиров и идолов христианство. Дать Владимиру время – значит дать ему возможность обрести естественных союзников. Да и скандинавское его воинство может изрядно увеличиться. У нурманов сейчас время трудное. Недавно был убит их конунг Харальд Серая Шкура, и главным среди нурманов стал ярл Хакон, ставленник датского конунга Харальда Синезубого. Ясное дело, это пришлось не по вкусу ни конунгу свеев, ни самим нурманам. Будет большая рубка. Причем изрядная часть викингов постарается увильнуть от этого мероприятия, не сулящего личных богатств и личной славы. А, следовательно, Владимир, нацелившийся на Киев, для таких – идеальный вождь. Сильный, удачливый, щедрый. Морские разбойники, грабившие Европу и Англию, к «Гардарике» до сих пор подступиться не могли. А тут – такая возможность… Тем более (если Славка ничего не напутал), у Владимира – законный сын бывшего нурманского конунга. Это такой козырь, которым Владимир непременно воспользуется.
Нет, Владимира надо давить сейчас.
Лучше, конечно, убить. В принципе это возможно. Связи у Сергея в Новгороде сильные. Есть верные люди и в княжьем городище. Капнуть яду в чашу с вином. А еще лучше – в братину. Несколько капель – и нет больше ни Владимира, ни всех его ближников.
Любой византийский император так бы и поступил. Но Ярополку это даже в голову не придет. А у самого Сергея организовать подлое убийство и раньше рука не поднялась бы. А уж теперь, когда тот пощадил Славку…
Плохо и то, что у Владимира в Киеве наверняка куча доверенных людей. Артём вызнал лишь о двух-трех. По совету Сергея брать их он не стал. Установил наблюдение в расчете на то, что плотвичка подведет к щукам. Результат – ноль. Владимир – мутит. Ромеи – мутят. Волхвы – мутят. Недавно поймали человечка, который на Ярополка хулу нес. Допросили с пристрастием, и оказалось – человечек этот на князя Мешко работал. Выгодно князю лехитов смуту в Киеве затеять. Глядишь, удастся прибрать к рукам городок-другой.
Всем выгоден слабый Киев. Каждый племенной князек о независимости мечтает. Помощи от них требовать – бессмысленно. Мы, скажут, Киеву присягали от внешних врагов совместно обороняться. А Владимир – это не внешний враг, а родич. В распри родичей вмешиваться мы не присягали.
Так что зря Артём надеется на Претича. Сам воевода, может, и придет, а вот дружина черниговская – шиш.
Рассчитывать можно только на себя. И действовать быстро. Немедленно. Сергей вздохнул. Эх, нет больше Люта. Вот он умел прыгать по-святославовски. Артём, впрочем, тоже может. Дать ему тысяч десять степных витязей. Дороги сейчас сухие, хорошие. Дву-о-конь долетят птицами. Ударят внезапно, разгонят Владимирове войско. Хорошо бы и самого Владимира захватить. Или хотя бы этого малого, Олава нурманского…
Сергей снова вздохнул… Эх, годик бы еще – силы восстановить. Он бы и сам мог… Но – надо ли? Может, именно Владимир нужен Киеву?
Хотелось – озарения. Чтобы, как встарь, – увидеть, что нужно делать. Увидеть, куда катит колесо Истории. Владимир, Владимир… Что-то такое о нем помнилось… Невнятное. Хорошее. Наверное, хорошее, раз помог ему Сергей когда-то новгородским князем стать… А сейчас выбор, увы, невелик. Владимир – язычество, прошлое. Ярополк – христианство. Значит – будущее. И все-таки не лежала у Сергея душа – к Ярополку. Только долг…
Бояре удивленно взирали на пригорюнившегося воеводу. Некоторые зашептались. Этот шепот и легонький толчок сидящего рядом Артёма вернули Сергея в реальный мир.

– Я так мыслю, княже, – сказал воевода с достоинством. – Подмогу нам собирать – некогда. Время – дороже. Пути сейчас добрые. Надо спешно поднять гридь, старшую и младшую, всех, кого можно собрать за три дня. И пусть идут к Полоцку. Вперед большие дозоры послать – чтоб ни один гонец к Владимиру не проскочил. И еще послать кого-нибудь – связаться с теми людьми Роговолта, что уцелели. Они свои кривичские леса знают: запрут тропки-дорожки – барсук не проскочит.
Сказав это, Сергей внимательно оглядел собравшихся бояр. Попытался угадать: кто из них на Владимира шпионит? Не выдаст ли себя?
Нет, так не угадать. Ничего. Засады на дорогах расставить – недолго. Поймаем, расспросим…
Бояре помалкивали. Ждали, что ответит на предложение воеводы великий князь.
Но первым высказался не князь, старший боярин.
– И кто поведет это войско? – поинтересовался Блуд. – Уж не ты ли?
– Воевода Артём поведет, – сухо произнес Сергей.
Блуд тут же ткнулся к уху Ярополка. Зашептал что-то.
Великий князь поднял голову. Посмотрел на Сергея… с подозрением. Потом сказал негромко, без выражения:
– Мы подумаем.
Встал и вышел.
Блуд поспешил за Ярополком.
Что же эта сволочь ему нашептала?
– Все, как я тебе и говорил, княже! – возбужденно говорил Блуд. – Воевода Серегей с Владимиром заодно. Я слыхал – и новгородское княжение у Святослава Серегей для Владимира выпросил. И сыновья его не зря к Владимиру ходили. Кто знает: может, Богуслав этот Владимиру полоцкие ворота и открыл?
– Глупости говоришь, – отмахнулся Ярополк. – Славка меня от стрелы закрыл. Он мне верен.
– А старший, Артём? Зря, что ли, Владимир его одаривал? Большую силу забрал воевода Артём, княже. Врагов твоих замиряет, дружину твою водит, как свою. Дела посольские сам решает. Кто знает, о чем он там с немцами договорился? Дашь ему лучших людей, а он с Владимиром сойдется, и пойдут они на Киев вместе. А тут их воевода Серегей – встретит. Богатства у него такие – три печенежские орды купить можно. И останешься ты, княже, без дружины и без Киева. Сошлет тебя Владимир княжить в какой-нибудь Улич. А казну твою – приберет. Хорошо, если жену не отнимет, – он до красивых баб, я слыхал, сам не свой.
Ярополк сумрачно глянул на своего советчика. Сказал без особой уверенности:
– Серегей – христианин. А рабичич – за старых богов. Я сам поведу войско.
– Мудро, – согласился Блуд. – А за Киевом я присмотрю.
– Почему – ты?
– А кому ж еще? – развел руками боярин. – Кому еще ты можешь доверять, как мне?
– Что-то я проголодался, – сказал Ярополк. – Эй, кто там? Кликните, чтоб накрыли стол в трапезной княгини. Ступай, боярин. После поговорим.
Блуд покинул покои, ничем не показав своего разочарования. Как было бы чудесно, если бы Ярополк оставил на него Киев. Лучшего и придумать нельзя: князь, воеводы, большая и малая дружины – уходят на север. И увязают под стенами Полоцка или еще где. А Киев – полностью в руках Блуда. И он будет творить все что пожелает. Первым делом – растрясет те роды, которые побогаче. Того же воеводу Серегея. Иудеев прищемит. За них теперь заступиться некому. Князя нет, хузарского хаканата нет. Лехитскую слободу Блуд тоже растрясет. Мешко-князю это не понравится. Но это только к лучшему. Решит войной пойти – пойдет через волынские княжества. Там и увязнет. Жаль, ромеев прищучить нельзя. Вот где золотых солидов – как карасей в Почайне. Но с кесарем ссориться – опасно. И с кем тогда торговать? А вот печенегов лучше купить. Причем сразу. Деньги найдутся. Казна княжеская, она ведь тоже в Киеве останется. Вот на нее Блуд печенегов и купит. А потом, со степными наймитами, пойдет примучивать тех, кто его власти воспротивится. И все тогда у Блуда будет. Все. И наложницу Ярополкову, ромейку Наталию, он тоже возьмет. Ох, хороша ромейка! Такую не купишь. Такую только отнять можно…

– Как ты красива, любо моя! – Ярополк лежал навзничь на влажной простыне и глядел на склонившуюся над ним Наталию. Точеное, будто вырезанное из слоновой кости лицо, глаза, отливающие синью, арки бровей – будто нарисованные. Волосы, блестящие, гладкие, черные, как вороново крыло, щекочут Ярополку живот. Руки, нежные, мягкие, словно ладошки младенца, гладят безволосую юношескую грудь. На выпуклой груди, напротив сердца – синяя нитка буквиц. «Спаси и сохрани». И крестик. А на правом плече – витой и замысловатый рунный узор – для силы десницы. Его накололи Ярополку по воле отца. Ярополк помнит: было больно, но он – терпел. И гордился. Такой же узор был и у самого Святослава. И у отца его. И у деда Игоря. Родовой варяжский знак. И у Олега такой же был… И у робичича.
Ярополк нахмурился, пальцы, ласкавшие грудь жены, напряглись и сжали чуть сильнее… Наталия отстранилась невольно.
– Прости, – извинился Ярополк.
– За что же, мой господин? – Наталия улыбнулась нежно. – Я – твоя. И тело мое – твое. Делай с ним все что пожелаешь.
Ярополк улыбнулся, но улыбка получилась нерадостная. Мрачные мысли мучили киевского князя.
– Не только тело твое, но и ум – тоже мой.
– Да, мой господин, – чистое личико ромейки стало серьезным. Поняла, что муж хочет с ней посоветоваться. Не впервые.
– Я хочу идти на Владимира, – сказал Ярополк.
– Сам?
– Сам, – подтвердил князь. – Довольно мне за спинами воевод прятаться. В мои годы отец уже великим воителем слыл, а я…
– А ты, мой господин, великим правителем слывешь. Отца твоего диким варваром почитали, а твоих послов императоры принимают.
– А толку что? У нас – другие обычаи. Решит моя гридь, что я бесславный князь, – и уйдет. К тому же Владимиру и уйдет.
– Старшая гридь – не уйдет. Ты ведь им земли раздал. Куда они от своих наделов?
– Да куда угодно! У нас земли много! Больше, чем людей. Сильный человек у нас без земли не останется. Отойдет к северу, велит холопам выжечь огнище – вот и надел.
– Не уходи из Киева! – проговорила ромейка умоляюще. – Когда кесарь уходит из столицы, обратно он может уже не вернуться. У нас говорят: кто правит Константинополем, тот правит государством. Уйдешь – на кого Киев оставишь?
– А если на тебя? – Ярополк ласково тронул ее щеку.
Его соложница качнула кудрявой головкой:
– Не удержать мне Киев. Вот кабы сын у нас был, тогда, его именем…
– Будет у нас сын, – пообещал Ярополк. – Разве мы с тобой мало для этого трудимся?
Наталия прильнула к нему:
– Ты очень силен, мой господин!
Это было правдой. Редко так было, чтоб с восхода до восхода они были близки менее двух раз. И не было у Ярополка других любовниц. Попробовал раз-другой (князю положено) – и оставил это дело. Никто так не мил, как его красавица. Повезло ему. Повезло, что, когда кесарь Никифор казнил семью Наталии, пощадил десятилетнюю девочку. Отдал в монастырь во Фракии. Повезло, что разграбившие монастырь русы отметили ее красоту и отдали отцу. А тот подарил Ярополку. Несказанно повезло.
– Откуда ты столько знаешь? – прошептал Ярополк в нежное ушко.
– Книги, – ответила Наталия.
Князь и сам это знал. Его подруга была заядлой книгочейкой. И его приохотила. Теперь у него не меньше манускриптов, чем в том монастыре, где когда-то приняла постриг дочь ромейского патрикия.
– Тогда я Киев на Блуда оставлю, – решил Ярополк. – Он – хитрый. Он удержит Киев.
– Я не верю Блуду, – ромейка нахмурила бровки.
– Почему?
– Когда он на меня смотрит – будто руками щупает. Липкими такими, противными… – Наталия содрогнулась. – Я его боюсь!
– Не бойся, – Ярополк прижал ее к себе. – Я тебя в обиду не дам. Никому. Хочешь – выгоню Блуда?
Наталия потерлась щекой о гладкий (далеко еще до бороды) подбородок Ярополка:
– Не надо. Он ведь полезен тебе, мой господин.
– Полезен, – согласился князь. – Так что же мне делать, моя ладо? Поведу войско – оставлю Киев. Отправлю воевод – отдам им славу…
– Никуда не ходи, – прошептала ромейка, лаская сильную шею князя. – И войско никуда не отправляй. Твой полубрат алчен. Он сам к тебе придет. И тогда ты его уничтожишь.
– Решено! – Ярополк засмеялся, обрадовавшись тому, что выбор сделан и выбор этот ему приятен. – Пусть рабичич придет и попробует взять Киев. Пусть попробует! – Ярополк снова засмеялся. Звонко и радостно. По-мальчишечьи.
За это Наталия его особенно любила. За то, что в свои семнадцать (зрелый возраст для вождя русов) великий князь киевский не утратил очарования юности.
Только одного не хватало ей для счастья. Сына.

Глава шестнадцатая
«Я воспитаю его как собственного сына»

– Олав, сын Трюггви! – неторопливо, будто смакуя, произнес Владимир. – Что ж ты скрыл от меня такую важную вещь, ярл Сигурд?
– Я боялся за племянника, – честно ответил ярл. – Ты ведь был дружен с убийцей его отца?
– Дружен? – Владимир усмехнулся. – Я ходил в вик с сыновьями Гуннхильд, это верно. Но ты – мой человек. Мой воевода. Ужели ты не знаешь, что у нас не предают своих чужим? Ты оскорбил меня, Сигурд, – Владимир сокрушенно покачал головой. – Ты поступил так, будто у меня нет чести.
Сигурд смутился еще больше. Однако возразил:
– Ты – конунг. У конунгов другая честь, чем у бондов и хускарлов.
– У меня честь только одна, – сурово произнес Владимир. – И эта честь требует доказать тебе, что ты важнее для меня, чем любой чужак. А поскольку твой племянник, Сигурд, показал себя очень хорошо, то я хочу приблизить его к себе. Он будет есть за моим столом, сидеть рядом со мной на советах и даже сопутствовать мне в битвах. Я буду воспитывать его как собственного сына. И помогу ему стать тем, кем он был рожден. Разумеется, ты тоже будешь рядом, Сигурд Эйриксон, – добавил князь, чтобы ярл не подумал, что он хочет отнять его пляменника. А сейчас иди и позови его. Я хочу сам сказать моему дружиннику о его новой судьбе.
– Благодарю тебя, мой конунг! – Сигурд поклонился настолько низко, насколько позволяла ему гордость ярла. – Прости, что усомнился в твоей дружбе!
Добрыня вошел в светлицу, едва Сигурд ее покинул. Дядя Владимира видел и слышал все через потайное окошко.
– Ты был прав, когда не захотел выдать мальчишку Харальду, – сказал он. – Теперь Харальд Серая Шкура мертв, но убил его не Хакон-ярл, а давний недруг Серой Шкуры – Золотой Харальд. А Хакон-ярл напал на Золотого Харальда, когда тот ослабел после битвы с Серой Шкурой, захватил его и повесил. А потом присягнул конунгу данов. Я очень удивлюсь, если изрядная часть нурманов не захочет подчиниться Хакону. Им стоит узнать, что сын настоящего конунга Трюггви – твой дружинник. Тогда всякий нурман, недовольный Хаконом, может прийти к тебе. И через год у нас будет такое войско, что Ярополк обгадится, увидев все его знамена.
– Если только Ярополк не придет к нам этой осенью.
– Он не придет! – уверенно заявил Добрыня. – Свенельд покинул его, а с остальными воеводами Блуд управится. А даже если и придет – неужели ты боишься этого мягкотелого христианина?
– Я его не боюсь, – спокойно ответил Владимир. – Однако он – тоже сын моего отца. В нем тоже живет дух воителя.
– Он – христианин, – пренебрежительно произнес Добрыня. – Этим всё сказано. Это земля наших предков и наших богов. Здесь нечего делать ромейскому висельнику.
Владимир пристально посмотрел на дядю. Полянин Добрыня говорил с полным основанием. Его предки действительно жили на землях Киева очень давно… И так же давно платили дань тем, кто ими правил. Отец Владимира очень развеселился бы, услышав такие слова от полянина. «Наша земля». Это – моя  земля, сказал бы он. Моя и моей руси. А вы все – мои холопы.
Но Владимир сам был наполовину полянином. Поэтому он смолчал. Тем более что Добрыня был прав. Его младшему брату никогда с ним не сравниться. Именно Владимир унаследовал удачу и силу отца. И его богов.

Глава семнадцатая
Живое доказательство измены

– Дурак! Ну дурак! – Сергей в сердцах хлопнул ладонью по столу. – Страус чертов! Голову в песок – и все в порядке!
– Страус – это кто? – заинтересовался Славка.
– Птица такая, – буркнул Сергей. – В Африке живет. Если испугается – башку в песок засунет и думает, что спряталась.
– Наврали тебе, батя, – усомнился рассудительный Артём. – При этакой повадке сожрали бы местные лисы да волки твоих страусов – и потомства не осталось бы.
– Может, и наврали, – согласился Сергей. – А может, и нет. Страус – здоровенная птица. Повыше лошади.
Артём задумался, потом сказал:
– У арабов тоже такая птица есть. Рук называется, елефантами питается. Хвать елефанта за бока – и уносит к себе в гнездо. Птенцов кормить.
Славка хихикнул. Понял, что братец шутит.
– Страус не летает, – хмуро проговорил Сергей. – И не о страусе речь, а о князе нашем скудоумном. – И залпом влил в себя здоровенный бокал густого ромейского вина семилетней выдержки.
– Ты, бать, на ромейское-то не очень налегай, – заметил Артём. – Нам сегодня еще с печенегами толковать.
– Мне это вино – что твоему елефанту дробина… – проворчал Сергей, однако бокал отставил.
– Не кручинься ты так, батя, – сказал Артём. – Ярополка ты не переделаешь, а ночная птица дневную всегда перепоет.
– Думаешь, это Наталия его отговорила? – Сергей потер шрам на виске. – Может, тогда матушку вашу попросить, чтоб вразумила княгиню? Наталия ее слушает…
– Княгинюшка наша праздная говорит то, что Ярополк услышать хочет, – возразил Артём. – А Ярополку лишь бы на печи сидеть. Разбаловала его спокойная мирная жизнь да верные воеводы.
– Ничего себе – мирная! – возмутился Славка. – Да мы три раза на седьмицу…
– Рот закрой, когда старшие говорят, – сухо произнес Артём. – Я, бать, когда в позапрошлом году в Германию послом ходил, в Кведлинбурге на большом пасхальном сборе у императора побывал. Посмотрел на тамошних князей да бояр – и понял, как у нас мирно. Вот где волки! Чуть кто захромает – сразу на части рвут… Если вожак не цыкнет. И он, вожак, тоже всегда начеку. Иначе такую стаю не удержать. Вот это власть. Страшная, но крепкая. А Ярополк, он с детства чужим умом живет. То Ольга за него думала, то Свенельд. Теперь вот Блуд, ублюдок моравский, его под себя подминает. А он ведь не дурак, князюшка наш. Чует, что слабого вождя уважать не будут. И больше всего боится слабость показать. И очень хочет славу стяжать. А всей его славы – брата меньшого в глупом толковище удавил.
– Ты там не был, Артём! – не выдержал Славка. – А я был! Там сеча была. Там друга моего убили! А ты – толковище! – Славка фыркнул сердито.
– Если бы я там был, – спокойно произнес Артём, – никого бы там не убили.
– Ага! Все бы сами разбежались! Еще бы – воевода Артём пожаловал!
– Славка, ты неправ, – пресек конфликт Сергей. – Друга твоего, конечно, жаль, но погиб он исключительно из-за гордыни нашего князя. Вольно ж ему было—с меньшей дружиной на Овруч идти. Тем более самому. Послал бы воеводу со старшей гридью – тысяч пять. Или, коли уж так хотелось брата поучить, – вышел бы с ним на единоборство. Тем более что мы знаем: на мечах он бы Олега запросто одолел. А еще лучше: уважил бы гордость Олегову и позвал как равного на переговоры.
– Его Свенельд натравил, – сказал Славка.
– Что-то ты, меньшой, сегодня многознающ, как щекавицкий волох, – Артём усмехнулся. – Может, женить тебя пора?
– Сначала сам женись! – парировал Славка.
– А он как раз скоро женится, – сказал Сергей.
– Ух ты! – воскликнул Славка. И сразу обиделся: – А почему я не знаю?
– Теперь знаешь, – сказал Сергей. – Сосватал нам Свенельд внучку свою Доброславу. В приданое ей Улич дает.
– Улич? – Славка аж привстал. – Так это ж стольный город. Так что теперь Артёмка наш – князем будет?
– Не буду я князем, – огорчил младшего брата Артём. – Уличским – не буду. Город моим будет, а стол другому внуку Свенельдову отойдет. Мстише Лютовичу. И для него Свенельд уже новый город заложил. Мстиславль. А княжий стол мне Ярополк пообещал – Волынь-град. Тот, что на червенских землях.
– Так его же Мешко лехитский захапал!
Сергей и его старший сын переглянулись.
– Отберем, – сказал Артём уверенно. – Я через те земли ездил. Лехиты там некрепко сидят. Да и не до того Мешко. У него на других рубежах трудности. Если договориться с чехами, чтобы разом ударить, – отобьем все червенские города. До самого Кракова.
– Если Владимир не помешает, – хмуро произнес Сергей.
– Да, – Артём тоже помрачнел.
Несмотря на былую дружбу с Владимиром, ничего хорошего для себя отец и сыновья не ждали. До Киева уже дошли слухи, что новгородский князь очень сильно обижает христиан. А жрецы его что ни день людей на капищах «жрут» – режут. Хватают тех, на кого падет жребий, и губят. А жребий падает, ясное дело, на христиан да на тех, кто против Владимира говорит.
– Ничего, – Сергей сжал тяжелые кулаки. – Отобьемся. Чай, у нас на юге людей вдесятеро больше, чем у северян. Даже если наемников посчитать. Одна у нас слабость – Ярополк… А теперь, сынки, поехали к печенегам.

* * *

Выехали ночью, а в стан орды прибыли утром. Сергей с сыновьями. С ними – три полусотни гридней из личной дружины Сергея. Немного. Но ведь ехали не биться. Дружеский визит по приглашению хана Илдэя. Илдэй – союзник, так что опасаться причин не было. Тем более что с печенегами-цапон Сергей знался давно. Воевали вместе чаще, чем друг с другом, и кочевать им разрешалось у самых границ Киева. Кочевать и бить прочих разбойников. Таких же степняков. Разумеется, копченые есть копченые. Одними разбойниками не ограничивались. Хватали всё, до чего могли дотянуться загребущими ручонками. Но не увлекались. Знали: если зарвутся, то ручонки эти им отрубят по самую шею.
О том, что союзные цапон надыбали что-то интересное, сначала узнал Варяжко. Он и проинформировал Сергея.
Сам Варяжко тоже был тут. Прискакал днем ранее и многое уже успел выяснить. Однако окончательный вердикт должен был вынести Славка.

Пленника подняли и поставили на ноги. Копченые уже основательно с ним поработали, так что выглядел пленник неважно, но стоять – мог. Голый, трясущийся, с черными пятнами ожогов и красными – срезанной кожи, но – стоял, не падал. Сергей опытным взглядом определил: серьезных повреждений нет. Мучить печенеги умели и любили. Всегда растягивали удовольствие. То, что в данном случае предметом обработки был их сородич, копченых ничуть не смущало. Главное – не цапон. Чужой степняк. Вернее – не степняк. Ромей.
– Он, точно он, – уверенно заявил Славка.
Ромей его тоже узнал.
– А-а-а… – прохрипел он разбитым ртом. – Сын воеводы. Как тебе мое золото, пригодилось?
– Какое золото? – мгновенно оживился Илдэй.
– Не твое! – отрезал Сергей. И поинтересовался у пленника: – Жить-то хочешь?
– Хочу умереть, – ответил тот. – Только быстро.
– Дохлым ты мне ни к чему, – усмехнулся Сергей. – А вот живым можешь и пригодиться.
Вот он, долгожданный компромат на боярина Блуда! Шпион Византии, который привез Блуду золото.
– Я его покупаю, – Сергей повернулся к Илдею: – Две номисмы.
– Десять, – внес встречное предложение хан. – И ты расскажешь мне, о каком золоте говорил этот ублюдок.
– Золото это мой сын добыл железом, – Сергей одарил печенега грозным взглядом. – Три номисмы.
– Четыре!
– Договорились.
За такую добычу Сергей готов был заплатить не то что четыре золотых – все десять. К счастью, хан об этом не знал.
– Этого – подлечить и стеречь, – распорядился Сергей. – Хорошо стеречь. Он хитер, как лисица. Поедем вечером, когда жара спадет. Артём, выдай нашему другу Илдэю деньги. До вечера мы будем твоими гостями, друг мой Илдэй-хан.
Это был не вопрос. Распоряжение.
И Илдэй-хан, вождь двух тысяч сабель, угодливо склонил голову.
– Все мое – твое, – проскрипел он с улыбочкой. – Друг мой большой хан Серегей. Твоя дружба – великая ценность.
Тут он не ошибался. Дружба, вернее, благорасположение знатных киевских воевод стоили дорого. Что, впрочем, не помешало Илдэю выторговать пару номисм.

* * *

– Вот, княже, мой свидетель! – воевода Артём сделал знак, и Славка вытолкнул вперед плененного ромея.
– Это кто? – недовольно спросил Ярополк.
– Его зовут Евпатий.
– Евпатий? – Ярополк поглядел на пленника и улыбнулся. Решил, что шутка такая. Назвать печенега Евпатием – это весело.
Но ни Артём, ни его брат, ни отец, боярин Серегей, не улыбались.
– Мы купили его у печенегов, – сказал Артём. – Мой отец пообещал ему жизнь и убежище, если он расскажет правду.
– Правду – о чем? – Молодой князь с подозрением уставился на пленника.
– О боярине твоем Блуде. И о том, как погиб Лют Свенельдич.
Ярополк помрачнел:
– Я не хочу об этом слушать!
Хотел он произнести это важно и твердо. Но голос подвел – взвился фальцетом.
От этого Ярополк занервничал еще больше:
– Не хочу ничего слушать! Уходите!
– А придется послушать, – ледяным голосом, уже без всякого почтения сказал Сергей.
Он с трудом сдерживал раздражение. И это сын Святослава!
– Или ты, княже, выслушаешь нас – или нас выслушает вече.
Ярополк гневно сдвинул брови, открыл рот… Но сдержался. Проглотил сердитую отповедь. Сообразил, должно быть, что популярность Сергея и его старшего сына в Киеве – побольше, чем у князя. Да и дружина тоже еще неизвестно на чью сторону встанет. А может, вспомнил Ярополк, что боярин Серегей и самому Святославу осмеливался обидное говорить… И Святослав терпел.
– Пусть говорит, – разрешил Ярополк. – Только пусть говорит… по-ромейски.
И победно поглядел на Сергея. Вот тут-то твой печенег и опозорится.
– Говори, – велел Сергей.
– Меня зовут Евпатий, и я сын патрикия Алакиса, – глухо, но зато на отличном ромейском проговорил пленник. И уточнил: – Четвертый сын. К вам меня послал севастофор Роман. – Тут он запнулся и поглядел на Артёма: надо ли пояснять, кто такой этот Роман?
Артём пояснил сам:
– Это евнух кесаря. Один из тех, кому велено злоумышлять против нас, чтобы…
– У нас с кесарем мир! – перебил его Ярополк. И смутился. Зачем сказал? Политика Византии ему была ведома. – Пусть продолжает, – вздохнув, разрешил князь.
И пленник продолжил.
С каждым его словом Ярополк все больше мрачнел. Особенно когда речь зашла о Блуде. А когда пленник заговорил о том, как была подстроена встреча Люта и Олега, Ярополк скептически хмыкнул. Не поверил.
– Я послал людей в деревлянскую землю, – сказал Сергей. – Они отыщут этого поганого волоха. Уверен: он тоже поведает много интересного.
– Пусть сначала отыщут, – проворчал Ярополк. – Ну-ка сними рубаху! – внезапно приказал он пленнику.
Тот покосился на Сергея.
– Сними, – разрешил тот.
– Вижу: пытали вы его крепко! – сказал князь, поглядев на ожоги и следы ножа.
– Это не мы, это печенеги, – возразил Сергей.
Ярополк не стал спорить.
– Оставьте его, – распорядился он. – Я сам с ним поговорю.
Сергей задумался. Очень не хотелось ему оставлять ромея. Слишком сильна была здесь, в кремле, власть Блуда. Как бы не произошло с Евпатием несчастного случая. Формально он мог бы отказать. Его пленник – его собственность. А сам он, хоть и боярин, но не Ярополков, а Святославов…
Но подумал немного и решил: оставлю. Не враг же Ярополк самому себе. Пусть поговорят. Ромей поклялся на иконе, что будет говорить только правду. Вдобавок, как и всякий сотрудник тайной службы, Евпатий знал, кто такой киевский боярин Серегей и каков его истинный вес в торговом мире. Сергей спокойно мог переправить Евпатия на Запад, например – в Италию. А там агенты Константинополя вряд ли до него доберутся.
– Добро, – сказал Сергей. – Позови меня, княже, когда понадоблюсь.
И, не дожидаясь разрешения, покинул помещение.
Артём вышел вслед за отцом. Славка глянул растерянно на князя. Как же так? Он-то ждал благодарности и похвал. А у Ярополка такой вид, будто боярин с сыновьями перед ним провинились.
– Так что с ромеем-то делать, княже?
Ярополк глянул сумрачно, потом буркнул:
– Стражам отдай.
И отвернулся.
Расстроенный и обиженный Ярополк подтолкнул ромея к выходу. Евпатий, сын Алакиса, упираться не стал. Хотя он тоже был удивлен не меньше Славки. И еще подумал, что с таким архонтом россы вряд ли представляют опасность для империи. Что бы там ни думал о нем киевский воевода, но сын константинопольского патрикия не собирался изменять своей родине. Когда у него появится возможность вернуться в Константинополь (а в том, что такая возможность появится, Евпатий не сомневался – воевода Серегей дал ему слово), Евпатий непременно ею воспользуется. Никто в Палатии не упрекнет его в том, что он развязал язык. Главнейшая задача разведчика – вернуться живым и принести новые сведения о враге.
Весть же о том, что на киевском троне ничтожный правитель, наверняка порадует паракимомена Василия. И, возможно, даже самого василевса Иоанна, который, после булгарских событий, очень серьезно относился к россам.

Ночью, в постели, Сергей попросил жену:
– Поговорила бы ты, Сладушка, с княгиней. Пусть уговорит мужа ополчиться на Владимира. Нельзя ему время давать. Помедлим – весь север поднимется. На Христа. За старых богов.
– Христос победит, – спокойно ответила Сладислава. – Время бесов кончается. Оглянись, муж мой, – повсеместно язычники крест принимают. Наступает время Правды.
– Наступать-то оно наступает, однако еще не наступило, – возразил Сергей. – И христиан в Киеве едва ли десятая часть наберется. А в северных княжествах их много меньше. Так что не крестом надо мятежника бить, а сталью. Промедлит Ярополк – все сочтут, что он струсил. И тогда не то что союзники – собственные бояре от него отвернутся. Поговори с Наталией!
– Бесполезно, – Сладислава вздохнула. – Чужая она здесь. И земля наша для нее – варварская, страшная. Одна у нее опора – Ярополк. Не отпустит она его в поход. Впрочем, поговорить я с ней – поговорю. Раз ты просишь. Обними меня, Сережа. Мне тоже страшно.
Сергей прижал ее к себе – такую маленькую, хрупкую, коснулся губами щеки ниже ушка:
– Не бойся, сладкая моя. У тебя теперь трое воинов. Когда-то я тебя и один защищал, а теперь нас трое. Обороним, родная, не тревожься.
– За вас-то я и тревожусь, – вздохнула Сладислава. – Когда-то и я спокойна была. Верила: сохранит Бог. А как привез тебя Артём с Хортицы, всего порубленного…
– Но я ведь живой, – прошептал Сергей. – Не бойся. Если совсем худо будет – уедем. Слава Богу – есть куда.
– Нет, – шепнула Сладислава. – Никуда мы не уедем. Дом наш здесь, а в иных землях мы будем чужими.
«С нашими деньгами и связями мы в любой стране мигом своими станем», – не согласился с женой Сергей. Купить гражданство в любом из городов Ганзы – плевое дело. Да что там – гражданство. Отсыпать пару кило золота, к примеру, английскому королю – и будет у Сергея баронский лен и громкий титул. А можно и не платить. Прийти и взять силой. А после уж договариваться. Армия у боярина Сергея небольшая: сотен десять. Но гридь надежная, проверенная в боях. И воевода свой. Артём Сергеич. С таким войском в разоренной Европе много интересного можно добыть…
«О чем я думаю!» – спохватился Сергей. Они ведь еще не проиграли. Ярополк – великий князь. И Киев ему верен. А пока Киев верен – хрен его кто возьмет. Киев – это сила. Три линии стен, десятки, а то и сотни тысяч защитников. Припасов – на десять лет хватит. Опять-таки Днепр рядом.
«И опять я неправильно мыслю! – укорил себя Сергей. – Не обороняться надо – атаковать! Не по-русски это – за стенами прятаться».
Вспомнилось, как вывел их Святослав за доростольские стены – против многократно превосходящей армии Цимисхия. «Мертвые сраму не имут!»
«Что же меня гнетет?» – подумал Сергей.
На самом деле он знал… Только боялся признаться себе… Владимир… Вот кто – настоящий сын Святослава. А Ярополк… Ярополк – он, скорее, Ольгин внук. Бояре, мытари, тиуны… Блуд этот чертов. Одно хорошо. С Блудом – все. После показаний Евпатия сукин сын не отвертится.
С этой отрадной мыслью Сергей и заснул.

Глава восемнадцатая
Северные новости и мрачные перспективы

– Как умер? – Сергей не мог поверить в то, что услышал.
– А вот так! – Артём сжал кулаки. – Повесился в яме. Продел гашник через решетку – и повесился.
– Повесился? На гашнике? Что за вздор? – воскликнул Сергей. – Там же от решетки до земли две сажени. Взлетел он, что ли?
– Кабы он мог летать, то, верно, улетел бы, – хмуро произнес Артём. – Потому что сторожа при яме наутро нашли спящим. Бить хотели, но я не разрешил.
– Почему?
– Потому что по всему видно: опоили его чем-то. Еле добудились. И башка у него трещит. А вином не пахнет.
– Блуд! – уверенно произнес Сергей. – Черт! Валить его надо!
– Как ты его теперь свалишь? – проворчал Артём. – Ярополк ему верит, а нам – нет.
– Валить, в смысле, убить тварь!
– А толку? – рассудительно произнес Артём. – Ярополк совсем перепугается и уж точно из Киева не выйдет. А теперь это, может, уже и правильно. В Киеве теперь многие говорят: Владимир – старший. Владимир – лучший князь. Ей-богу, я бы и сам за Владимира выступил, если бы он против нашей веры не пошел.
– Куда ни кинь – везде клин, – проворчал Сергей.
– Ладно, бать, как-нибудь выкрутимся, – подбодрил отца Артём. – И не из таких засад выбирались. Может, и Владимир какую-нибудь оплошку совершит. А может, помощь откуда-нибудь приспеет. Вот, к примеру, цапон под наше крыло хотят. Тысяча копченых в поле стоит трех тысяч нурманов.
– Дожили, – буркнул Сергей. – Копчеными от своих хотим прикрыться.
– Ну, бать, как-то ты неправильно рассуждаешь, – не согласился Артём. – Это кто ж нам – свои? Нурманы, что ли? Иль жрецы кроволюбивые, которых Владимир пригрел? Нет, бать, свои – это те, кто в беде поможет. Хоть печенеги, хоть ромеи…
– Помогал волк кобыле… – мотнул головой Сергей. – Все, хватит тереть попусту. Пошли лучше мечами помашем. Меч – вот наш лучший помощник.
Артём возражать не стал. В этом он с отцом был полностью солидарен.

* * *

– Твои соплеменники, – сказал князь жене, – они помогут. Я послал доверенного человека с дарами паракимомену Василию. Этот человек близок василевсу. Он напомнит Иоанну Цимисхию, что тот заключил договор с моим отцом. Он обязан помочь мне. А когда рабичич будет побежден, я пошлю в Константинополь воинов, чтобы те тоже помогли василевсу.
Наталия не спорила. Ей говорили, что василевс Иоанн – великий воин. Он поможет.

Трудно сказать, помог бы император Иоанн киевскому князю. Это так и осталось неизвестным. Жить доблестному василевсу оставалось недолго. Зимой храбрый Цимисхий тяжко заболел. Ходили слухи, что василевса отравили. Даже называли имя отравителя: паракимомен Василий. Ему, утверждали знающие люди, Иоанн грозил опалой. Так или иначе, но одиннадцатого января девятьсот семьдесят шестого года победитель князя Святослава скончался. И власть над сильнейшей империей тогдашнего мира наконец-то перешла к законным наследникам Василию и Константину. И уж они точно ничем не смогли бы помочь Ярополку. Не до того им было.
В общем, не пошел Ярополк на Владимира. Правда, и Владимир на Киев не пошел. Целился на Смоленск, но, рассудив здраво, от похода отказался. Внезапного наскока уже не получилось бы, а взять Смоленск теми силами, что имелись сейчас в распоряжении Владимира, было невозможно. Так что не одни лишь плохие новости были в ту зиму у киевлян. Были и хорошие. Красавица-княгиня Наталия наконец забрюхатела. Родов ждали в начале будущей осени. Ежели родит княгиня первенца – значит, не вся удача ушла от Ярополка.
Однако ж до следующей осени надо еще дожить. Впрочем, Ярополк и так был счастлив. И еще больше времени проводил со своей красавицей-ромейкой.

Брат его Владимир тоже женами не пренебрегал. И обе они тоже были беременны. Но в отличие от Ярополка Владимир куда больше времени проводил в трудах и с дружиной, чем в женских светлицах. Он готовился к настоящей войне и знал: борьба будет тяжелой. Много крови прольется в будущем году. Но он – победит. Потому что на его стороне – древние воинственные боги. А на стороне брата – слабосильный ромейский Христос, который даже себя защитить не смог. Пусть ромейские и германские монахи в один голос твердят, что жертва эта была добровольной. Кто же в это поверит? По крайней мере Владимир не поставил бы на эти бредни и медного гроша. И самих проповедников ромейского бога либо отправлял на капища (богам должно быть приятно, когда им приносят волохов супротивника), либо гнал на юг, к Киеву. Пусть там учат о непротивлении силе. Глядишь, от таких речей и сил у Ярополка поубавится. Крепок Киев. Не следует упускать ни единой возможности его ослабить.

Глава девятнадцатая
Зимние приготовления князя Владимира

Зиму девятьсот семьдесят шестого – девятьсот семьдесят седьмого года Владимир провел в Новгороде. Здесь ему было удобнее и безопаснее, чем в Полоцке. Там Владимир оставил Сигурда с дружиной – достаточно, чтобы отбиться от разрозненных ватажек последышей Роговолта.
Объединить их было некому. Вокруг кого объединяться, если сыновья Роговолта мертвы, а Рогнеду Владимир увез с собой?
На случай же, если Ярополк все-таки решится двинуть рать на север, Сигурду строго приказано: уходить. Жаль, конечно, терять Полоцк, однако потерять ярла Сигурда – еще жальче. Особенно если помнить, что он – дядя юного Олава.
Сын конунга Трюггви теперь сидел едва ли не одесную от Владимира. Особенно когда князь беседовал с пришедшими наниматься в его войско нурманами.
А конунг свеев сам присылал к Владимиру охотников. К конунгу ездил Дагмар и договорился: как только Владимир закончит свои дела, он поможет Олаву вернуться в Норвегию. Вот будет удар для ставленника данов Хакона!
Византийцы называли такое политикой. Владимир вполне преуспел в этом искусстве.
Однако шли не только скандинавы. Немало было и своих…
– Вот, княже, это Путята. Он – сотник из Смоленска. Полянин и наш родович.
«Твой родович», – мысленно поправил дядьку Владимир.
Сын Святослава был принят в род отца. Следовательно, был варягом и русом, а уж никак не полянином. Однако Путята-полянин выглядел неплохо. Молодой (Владимировых годов), а уже – сотник. Широкое скуластое лицо обрамлено светлой бородкой, пшеничные волосы острижены по-простому, кружком. Шрамов на лице нет, что для понимающего человека тоже знак: в сечах Путята рубил других, а себя резать не давал. А что в сечах полянин бывал не единожды, тоже понятно. По-другому сыну смерда до сотника не подняться. Только – личной доблестью и воинской сметкой.
И глядел Путата хорошо: не нагло, но и без подобострастия. Уверенно.
– Ну говори, сотник Путята, – медленно, словно нехотя, произнес Владимир. – С чем ко мне пришел?
– Ты позвал – я пришел, – ответил Путята.
Голос у него был грубый, зычный. Здесь, в княжьей палате, Путята старался говорить потише, но у него не очень получалось.
Добрыня из-за спины сотника подавал князю знаки: мол, помягче с ним.
Владимир не внял.
– Что-то не припомню, чтоб я звал сотника Путяту, – заметил он.
Вместо ответа сотник снял боевой пояс. Затем стащил с плеч простую, без изысков, чешуйчатую бронь, сдернул через голову подкольчужник и задрал широкий рукав рубахи. На мощном плече боевых отметин было вдосталь, однако показывал Путята князю не следы, оставленные оружием, а выжженную каленым железом метку: солнечное колесо, бегущее по Кромке. Знак Хорса.
Владимир кивнул, и Путата опустил рукав.
Пока сотник облачался в броню, Владимир молчал. Когда же Путята затянул пояс, князь спросил:
– И много вас таких – в Смоленске?
– Довольно, чтобы открыть тебе городские ворота, – солидно пробасил Путата. – А вот с посадником Фрёлафом и его нурманами ты уж сам договаривайся.
– Открой нам ворота, – сказал Владимир. – Займем город – тогда и с посадником решать станем.
Старый, еще Игорем посаженный нурман Фрёлаф был всегда верен Киеву. Он хорошо знал, что киевский шмат сала толще новгородского. Вот почему Владимир даже не пробовал с ним договориться. За тридцать лет смоленского наместничества Фрёлаф мог сам купить кого угодно. И кремль в Смоленске был крепкий. С полоцким не сравнить. Однако крепость сильна в первую очередь людьми, а не стенами. Ближняя же дружина Фрёлафа – нурманы. И они далеко не так богаты, как сам наместник. С ними договориться легче. Особенно если кое-кто откроет для Владимира городские ворота.

Глава двадцатая
Поход на юг. Удачное начало

Многочисленное разноплеменное войско Владимира двинулось в поход, едва вскрылись реки.
Впереди, на тридцати лодьях, шли сам князь и ближняя дружина. За ним – на драккарах, длинной вереницей, нурманы и свеи – наемники и союзники.
За свеями – на снекках, насадах и иных наскоро срубленных однодревках – многочисленное ополчение: новгородцы, плесковцы, меря и чудь, кривичи и весяне. Много народу набежало к Владимиру за минувшие полгода, когда подросла его слава. Одним хотелось принять участие в разграблении богатого юга, другие и впрямь думали, что идут драться за веру пращуров. Очень бодрит, когда ты точно знаешь, что на твоей стороне боги, а значит, и победа.
На волоках могучую рать уже ждали. Добрыня заранее все подготовил и предупредил артельных, что все будет по-честному. Всем заплатят, и никакого разбоя. Для поддержания порядка были выделены особые люди. И порядок – был. «Победоносная» армия росла. По пути к ней присоединялись разноплеменные искатели удачи. Всяк надеялся обогатиться. Киева не боялись. Говорили друг другу: Ярополк не смеет выйти в чисто поле. Сидит в Киеве и дрожит от страха.
Из Новгорода вышла тридцатитысячная рать. К Смоленску подошла уже пятидесятитысячная.
Путята, как и обещал, открыл Владимиру ворота. Лучшая часть войска вошла в город, чинно, без грабежа. Городская старшина сама выставила владимирским воям кормление. Путята стал владимирским воеводой, старшим над полками радимичей и дреговичей. Нурманов, засевших в кремле, Владимир вызвал на переговоры.
Фрёлаф в ответ предложил принять Владимира в кремле. Но – без дружины. В заложники дал сына и племянника.
Владимир явился в кремль в сопровождении Добрыни, Дагмара, Торкеля, Сигурда и Олава. Были с ними еще десять дружинников. Для почета.
Старый Фрёлаф слыхал, что в войске Владимира немало нурманов, однако, увидев в посольстве сразу троих, – удивился. Особенно же – присутствию нурманского отрока.
– Конунг нурманский Олав Трюггвисон, – представил его Владимир. – Ныне – в моей дружине.
Фрёлаф удивился. Мягко говоря. Удивился он и присутствию ярла Торкеля, с коим они были отдаленными родственниками. Свейского ярла Дагмара он тоже знал. С его отцом они как-то вместе ходили в вик. Старый посадник оглянулся на своих: в большинстве тоже нурманов, опытных воинов и молодых, родившихся здесь или пришедших на Русь, опасаясь преследований конунга Харальда Серой Шкуры. Многие из них знали и уважали конунга Трюггви и сожалели о его несчастной судьбе. А вот, оказывается, не так уж его судьба и несчастна. Оказывается, есть у него сын.
Оглянулся Фрёлаф – и сразу понял: всё, на что он может рассчитывать, – это почетная сдача. И торговаться можно лишь о том, какую долю нажитого Фрёлафу удастся сохранить.
Но Владимир еще раз его удивил.
– Ты верно служил моему деду Игорю и отцу Святославу, ярл, – сказал он по-нурмански. – Теперь послужи мне. Согласен?
– Я уже стар, – сказал Фрёлаф. – Как насчет моего сына Асбьёрна? Он – славный воин.
– Славный, – согласился Владимир, хотя ничего особо славного о сыне Фрёлафа не слышал. – Но такой славный воин не должен сидеть на месте, иначе растеряет свою славу. Пусть Асбьёрн идет со мной и покажет свою храбрость в битве. Тогда, клянусь Перуном, он получит не только это место, но и хороший лён в кормление.
На том и порешили.
Кроме сына Фрёлаф отдал Владимиру почти весь запас фуража, имевшийся в его амбарах и кладовых. Это было очень важно, поскольку людей можно кормить и рыбой, а лошадям по весеннему времени – голодно.
Через семь дней войско Владимира двинулось дальше. Рать эта числом достигала уже шестидесяти тысяч. Огромная сила. Теперь Владимир мог действительно потягаться с Ярополком.

Глава двадцать первая
Воинская удача гридня Богуслава

Так вышло, что войско Владимира Славка увидел одним из первых. Он возвращался посуху из Чернигова, куда был послан испросить у тамошнего князя, дальнего родича Ярополка (и Владимира, естественно), помощи против северян.
Черниговский князь, природный варяг и сын варяга, поклонявшийся Перуну и собственному клинку, в помощи отказал. Дескать, киевскому столу он верен, но свара между Ярополком и Владимиром его не касается. Пусть братья сами разбираются, кто из них старше. Воевода черниговский Претич в приватной беседе заверил Славку, что с родом его по-прежнему в большой дружбе, против христиан зла не имеет, а отца Славкиного и брата Артёма очень даже уважает за воинскую славу и отменную храбрость. Однако ж на стороне Ярополка выступать смысла не видит. Каждому ясно, что нет у Ярополка удачи. Дело ли тут в ромейском боге, которому князь кланяется, или в самом князе – уже неважно. И союзничать с Ярополком нельзя. Вот тот же Роговолт был Киеву союзником – и что теперь с Роговолтом? Опозорен и мертв. А дочь его, которую Ярополку в жены прочили, теперь у Владимира в наложницах. Да будь на месте Ярополка тот же Славка – разве ж он спустил бы недругу такое безобразие?
Славка вынужден был согласиться: точно не спустил бы. Уж он бы точно не спустил!
То есть Претич искренне сочувствует Славке и родичам его, которые по долгу присяги вынуждены будут биться на неудачливой стороне, но в Киев не придет. Ни он сам, ни люди его, ни кто бы то ни было из черниговцев. И так же поведут себя жители и других градов и городков, союзных и подданных Киеву. Был бы Ярополк больше похож на собственного отца, тогда – другое дело. Хотя, будь он похож на отца, помощи союзников ему бы и не потребовалось.
Вон Лют Свенельдич с несколькими тысячами воев Владимира из его собственного города выкинул. Верную службу сослужил Ярополку…
И где теперь воевода Лют?
В Ирии.
Вот то-то.

Словом, возвращался гридень киевский Богуслав Серегеич ни с чем…
И напоролся на передовой дозор Владимира. По счастью, был Славка не один. С ним ходили в Чернигов старый друг Антиф, хузарин Лохав из отцовской дружины и сотник Сваргун с большим десятком воев.
В посольстве старшим был Славка (по роду своему), однако ж в поле старшинство отходило к Сваргуну.

Главная рать князя новгородского шла по Днепру но разведчики ехали посуху. Опережая войско на сутки и перекрывая торные тракты и все стёжки-дорожки. Очень хотелось Владимиру выйти к Киеву внезапно и взять его с наскока.

Киевляне и владимирцы увидели друг друга одновременно. Место было открытое: возделанные поля и дорога вдоль Днепра. Оба отряда сразу признали друг в друге врагов. Киевляне угадали чужих по посадке, а Владимировы вои – потому, что своих збройных мужей перед ними быть не могло. Их дозор был передовым.
Киевляне ехали по дороге, северяне – прямо по полю и как раз спускались с холма. Если считать по течению реки, то они были немного впереди. Однако скакать по вспаханному полю трудней, чем по подсохшему уже тракту.
Шестнадцать киевлян при виде чужих остановились в нерешительности. Дело было даже не в том, что Владимировых ратников было больше… Киевляне несли весть,  а ведь даже юному отроку известно: доставить весть важнее, чем побить десяток-другой врагов. И уж вестника точно никто не упрекнет в трусости, если он побежит от врага.
Но вот куда бежать? Вперед? Так у врага выигрыш в расстоянии. Могут перехватить. Назад? Тоже нехорошо. Что позади – неизвестно. Зато точно известно, что Киев – в другой стороне. Может – вплавь через Днепр?
Владимирцы не раздумывали ни мгновения. Перед ними – враг. Надо его перехватить: пленить или уничтожить. Двадцать пять всадников бросили коней в галоп.
Сваргун принял решение:
– Уходи! – приказал он Славке. – Мы их придержим – тебя не достанут!
Верно сказал. У Славки и верховой, и заводной кони – лучшие в их ватажке. А у врагов заводных и вовсе нет.
Сказал Сваргун – не дожидаясь ответа, развернул коня на скачущих северян. Его люди последовали за ним. Антиф и Лохав вопросительно поглядели на Славку. Им-то как? С ним или со Сваргуном?
Славка махнул рукой: со мной. И все трое поскакали вслед за Сваргуном. Собственно, дорога у них была одна. Просто в какой-то момент Сваргун возьмет в сторону – и свяжет противника боем. А Славка со своими – проскочат.
Так задумал Сваргун. Однако у Славки возникла другая идея. Он, в отличие от остальных, уже успел помериться силой с воями Владимира. Считал, что шестнадцать против двадцати пяти – не такой уж плохой расклад. Если правильно подойти к делу. И Славка чуть-чуть придержал коня, отпуская Сваргуна с двенадцатью воями вперед.
– Наддай! – поравнявшись со Славкой, крикнул Лохав. – Не успеем!
– В Ирий – всегда успеем! – крикнул Славка и пустил коня коротким галопом.
Лохав и Антиф, решив, что он знает, что делает, тоже придержали.
Владимирцы и вои Сваргуна сблизились на перестрел. Защелкали тетивы. Киевляне стреляли лучше. У Сваргуна сбили только одного. Зато трое северян полетели в молодые всходы. Один, впрочем, сразу вскочил. Стрела досталась его лошади.
Стреляя, и те и другие невольно сбросили скорость. Десяток Сваргуна выскочил на пашню, перехватывая владимирцев. Если бы Славка все это время мчался во весь опор, у него был бы хороший шанс проскочить. Впрочем, нет. Отряд северян разделился. Примерно полдесятка устремились прямо к дороге. Наперерез Славке и его спутникам. Остальные владимирцы – на воев Сваргуна.
Вот теперь расклад был именно таким, какой нужен был Славке. Пятеро – против троих.
И он дал волю своему коню.
Разбойник, которого сдерживала только воля хозяина, рванулся вперед. Заводной тоже прибавил, стараясь не отстать. У него получилось, а вот у Антифа с Лохавом – нет. Славка сразу опередил их шагов на тридцать. Ничего, догонят, когда он начнет стрелять.
Глупые северяне скакали кучно. Думали, видно, что успеют разойтись, когда Славка возьмется за лук. Просто они не знали, как быстро он умеет выхватывать его из налуча. И как быстро он умеет стрелять.
Первые три стрелы Славка бросил с двухсот шагов. Вторые три – уже со ста пятидесяти. Седьмую – со ста. Почти в упор. И нырнул под брюхо коня, когда двое оставшихся в седлах (трех Славка завалил) метнули в него стрелы, считай, в упор.
Им бы в жеребца целить – толку было бы больше. Славка вынырнул из-под конского брюха (миг, не больше!) и хлестнул саблей усатого северянина.
«Варяг», – успел подумать он с сожалением, когда его противник повис на стремени.
Второго владимирца сбил Лохав. Антифу не досталось ни одного.
– Вот как! – ликующе воскликнул Славка. – Куда им – против нас!
И больше не раздумывая, кинулся туда, где уже сшиблись в рукопашной вои Сваргуна и неполных два десятка владимирцев.
В конной рубке северяне южанам не уступали. Пока Славка со своими подоспел, из тринадцати киевлян осталось всего девять.
Конная рубка – это тоже каша. Но не такая, как пешая сеча.
Хорошему стрелку есть возможность бить на выбор. Особенно если на него не обращают внимания.
Северяне потеряли половину раньше, чем сообразили, что их бьют. Тут у Славки кончились стрелы, и он вынужден был взяться за саблю. И свалил еще одного. На сей раз не варяга – бородатого.
Еще один северянин, подскочив сзади, едва не снес ему голову, но Славка в последний миг откинулся назад и пропустил меч над собой. Второй удар северянина остановила стрела, угодившая ему в глаз.
Трое уцелевших владимирцев, сообразив, что дела их – кислые, развернули коней и припустили к Днепру.
Вслед им полетели стрелы. Киевляне целили в коней, но одного воя все-таки нашла шальная стрела. Еще один, спешенный, добежал до воды и укрылся в камыше, а вот третьего, оглушенного ударом оземь, взяли живым и почти невредимым.

– Хоть что-то хорошее домой привезем. – сказал Славка, когда поредевший отряд, погрузив на лошадей своих раненых и убитых, снова двинулся в путь. И похлопал по спине привязанного к лошади пленника.
– Твоя заслуга, – честно признал Сваргун. – Эх, надо было нашему князю год назад их ратить. Разметали бы их по кочкам.
Славка промолчал. Он знал, что сейчас им, в общем, повезло. И считал, что это его собственное везение. А каково с удачей у Ярополка – это еще вопрос.

Глава двадцать вторая
Боярский совет и княжья воля

На боярском совете сошлись все значительные люди стольного града Киева. Лучшие люди Горы, предместий и ближних городков. Тысячники и бояре, старшая гридь и почтенные торговые гости из княжьей руси. Большая палата едва вместила всех.
Многие из присутствующих уже слыхали о приближении Владимирова войска. Но им хотелось услышать новости из первых уст. То есть – из Славкиных.
И Славка рассказал. А знал он не так уж мало. В первую очередь – от пленника. Взятый в пыточный подвал Детинца, тот особо не упирался. Рассказал о победоносном движении Владимира, о мирной сдаче Смоленска и других городов. О множащейся день ото дня рати новгородского князя. О могучих викингах и неисчислимом ополчении. По его словам выходило, что одних только нурманов во Владимировом войске больше десяти тысяч. Сначала, правда, было тридцать, но, когда пленника чуток подпалили, его показания стали больше похожи на правду. Но даже верно исчисленная северная рать все равно выглядела очень внушительно.
Бояре и старшина киевская, услыхав о вражьей силе, отнюдь не развеселились. Однако лучшие гридни, сидевшие вокруг Ярополка, в уныние не впали. Сильное войско, да, но ведь и киевская дружина – не слабенькая. Сейчас под рукой Ярополка собралось почти тридцать тысяч. По зову князя пришли все, кто был в пределах десяти поприщ от Киева: с застав на границе Дикого Поля, из ближних городков. И сам Киев, чье население (вместе с пригородами) перевалило за сотню тысяч, мог исполчить двадцать-тридцать тысяч воев. Большая часть мужчин в городе была готова встать под знамено Ярополка. И это были не только обычные ополченцы, но и опытные бойцы из личных боярских дружин, купеческих охранников, осевших на земле ветеранов Святослава…
Воеводы Ярополка полагали, что такая сила вполне достаточна, чтобы побить северян. Иные прямо говорили: будь такая рать под рукой у Святослава, когда он дрался с Цимисхием, не устояли бы ромеи.
Но сам Ярополк уверенности своих дружинников не разделял. Он был мрачен.
– Вечно ты мне дурные вести приносишь, Богуслав, – заявил князь, когда тот закончил свой рассказ.
– Какие ж это дурные вести, княже? – вступился за брата Артём. – Шестнадцать наших побили двадцать пять дружинников Владимира да еще и полонянника привезли! Ну и за кем тогда сила?
Бояре сразу повеселели. Артёма в Киеве уважали. И сказал он то, что всем хотелось услышать.
– А ведь верно, верно говорит воевода! – раздались бодрые голоса. – Слаб против нас Владимир!
– А как же нурманы? – спросил кто-то. – Это ж какие добрые вои!
Ликование сразу поутихло. Что такое нурманы – в Киеве знали. Своих скандинавов в городе немало.
– А что нурманы? – бодро произнес Артём. – Мало мы их били?
– А в поле выйдем – пусть попробуют нурманы нас достать! – воскликнул Славка. – Закидаем стрелами, и будет из добрых воев добрая пожива воронам!
– Экий ты быстрый, – подал голос Блуд. – Много ты нурманов побил, молодой?
– Да уж побольше тебя! – задорно крикнул Славка. – Бил я и нурманов, и свеев. Да я только в Полоцке викингов этих положил не меньше десятка!
– То-то тебя в полон взяли, – парировал Блуд.
– Так их там сотни были! – возразил Славка. – А я – один! Да будь со мной хоть сотня наших варягов – мы бы им показали! А уж один на один я любого нурмана положу! Любого ярла ихнего! Хоть в поле, хоть в поединке! Ну давай, боярин, скажи, что я лгу? Скажи!
Но Блуд был слишком хитер, чтобы поддаться на такую простую подначку.
– Я там не был, – буркнул он.
– А ты у Владимира спроси! – предложил Славка.
– Я с Владимиром не ведаюсь, – повысил голос Блуд. – Это ваш род с ним в дружбе!
– Ты, боярин, дружбу и уважение не путай! – вступил Артём. – Наш род Киеву всегда верен был. И дрался за Киев славно. Об этом всем ведомо. А что хорошего ты, боярин, для Киева сделал? По дворам ходил, мыто собирал?
– Довольно! – вмешался Ярополк. – Не о Блуде хочу я слышать – о том, как нам от войска рабичичева оборониться?
– Оборониться? – в один голос удивленно вскричали сразу несколько гридней.
– Не обороняться, княже, а бить его надобно! – высказался за всех большой княжий сотник по прозвищу Волчий Хвост, один из тех, кто воевал под знаменем Святослава. – Перуну люба вражья кровь и звон битвы! Или мы лисы, чтобы в норах прятаться? Князь наш Святослав Игоревич…
– Князь ваш – Ярополк Святославович! – перебил сотника Блуд. – Как он решит – так и будет!
Часть советчиков одобрительно загомонила. Но большинство хранили молчание. Впрочем, Ярополку слова Блуда понравились.
– Может, кому и любо кровь проливать, а мне мои люди дороги! – заявил он. – Стены Киева крепки. Запасов вдоволь. Торопиться нам некуда. Станет рабичич Киев брать – половину войска под стенами положит, а град наш все равно не возьмет. Когда же он ослабнет, тут мы его и добьем! – Князь гордо выпрямился, оглядел всех победоносно, будто уже разбил Владимирове войско.
– Князь решил! – закричал Блуд, пресекая недовольный ропот. – Быть по сему! Его воля над нами!
– Князю – Князева воля, а мне – моя, – проворчал Волчий Хвост и пихнул локтем Варяжку. – Слышь, Вольг, уйду я от Ярополка! Зазорно мне, гридню Святослава, трусу служить. К Владимиру уйду. Он Перуна чтит, а не ромейского бога. Пойдешь со мной?
– Не пойду, – сумрачно произнес Варяжко. – Мы уйдем – с кем князь останется? С Блудом? Да и Владимир мне не люб! Он Роговолта убил, а Роговолт мне – родич.
– Что ж, твоя воля, – сурово произнес Волчий Хвост. – Встретимся на поле боя!
Встал и, расталкивая бояр, двинулся к выходу.
– Догнать? – спросил брата Славка. Они сидели рядом, повыше Варяжки, и тоже слышали разговор.
– Пусть идет, – качнул головой Артём. – Он в своем праве. Вернет князю присягу – и волен. По закону так.
– Эх! – вздохнул Славка. – Сам бы ушел, ей-Богу. Верно он сказал: стыдно нам трусу служить..
– Не трусу, – поправил Артём. – Ярополк – не трус. Он думает, что так лучше для державы его. Для Киева. Он – христианин, Славка. Как и мы с тобой. Господу нашему кровь неугодна. А Владимир христиан на капищах режет. Сам. Собственными руками.
– Откуда знаешь? – вскинулся Славка.
– Верные люди рассказали. Есть у меня верные люди. Верней, не у меня – у бати.
– Слышь, Артём, а насчет Рогнеды тебе ничего не доносили? – спросил Славка.
– Рогнеды? – Артём испытующе взглянул на брата. – А тебе что за дело?
– Да так… Интересуюсь.
О том, что было у него с полоцкой княжной, Славка не рассказывал никому.
И он очень тосковал по Рогнеде. Самые красивые киевские девки не могли притупить эту тоску. Только в сече забывался Славка. Эх, выйти бы ему против Владимира – один на один! А там будь что будет!
– Владимир Рогнеду при себе держит, – сказал Артём. – Непраздна она. Родит ему сына, и станет тогда его отец Владимир по старинному праву наследником Роговолта. Так-то.
«Так, да не так, – злорадно подумал Славка. – Еще неизвестно, чей это будет сын».
И еще раз похвалил себя, что держал язык за зубами. Узнай Владимир, что Славка был с Рогнедой, убил бы и ее, и ребенка. А так… Посмотрим еще, кому Полоцк достанется.
Не то чтобы Славка хотел стать князем… Но почему нет? Разве он хуже Ярополка? Уж он бы за стенами отсиживаться не стал. Ну и что, что христианин? Что ж теперь, дать себя зарезать, как овцу? Вот матушка говорит: не в силе Бог, а в Правде. А какая Правда будет, если победит Владимир? Он же все церкви порушит, христиан побьет… Ужели Богу это любо? Священник булгарский говорит: кто за веру погиб, тому – рай и ангельское пение. А сам, когда ромей у него на подворье шалил, не к Богу, а к матушке прибежал жалиться. А Владимир – это не ромей какой-нибудь. Его так запросто не отвадишь. Может, самому священнику и любо, ежели ему на капище Сварожьем брюхо вспорют, а каково на это пастве его глядеть? Да и не будут они глядеть. Вступятся – и побьют их сильные. И что ж это за Правда такая, если не останется христиан здесь, на земле Киевской? Разве ж это – к добру?
Славка понять не мог, что это за Бог такой, если он побеждает, когда верные ему умирают на идольских капищах. Что-то здесь не так. Непонятно. Неправильно. Вот с Перуном, богом варяжским, все просто: будь сильным и храбрым да бей врага весело и без жалости. И будет тебе божья любовь и воинская удача.
Что бы ни говорили Славке священники и матушка, все равно ему не верилось, что Христу может быть люба гибель тех, кто ему верен.

Глава двадцать третья
Дерзкое нападение

Войско Владимира подошло к Киеву и встало лагерем к северу от города у селения Дорогожичи. Выбор был неслучаен. Рядом было большое Хоривицкое капище, на котором люди Владимира не медля принесли щедрые жертвы. Поддержка богов была остро необходима: самому глупому из Владимировых воев хватало одного взгляда на киевские стены, чтобы понять: это не Полоцк. Это – великой город, могучий и крепкий.
Для правильной осады Киева Владимиру потребовалось бы вдесятеро больше ратников, чем было в его войске.
Даже бесстрашные нурманы не рвались штурмовать внешние стены Киева.
Кое-кто пошустрее с ходу бросился грабить предместья…
И нарвался на стрелы и клинки киевских дружинников, которые вылетели из Смоленских ворот, разметали и побили грабителей и отошли в город раньше, чем подоспели главные силы Владимира.
Этим, впрочем, тоже пришлось отойти, несолоно хлебавши и с потерями, потому что со стен их тотчас закидали стрелами и снарядами.

Детинец гудел. На сей раз дружина киевская собралась без бояр и советников. В большой палате – княжьи ближники. Старшая гридь – в тереме. Во дворе – младшие. Все, кто был свободен от стражи на стенах. Больше десяти тысяч дружинников. И в тереме, и во дворе было тесно. Княжий ключник хотел было поставить столы, да оказалось – некуда. Потому проголодавшимся еду давали прямо в руки, а пиво – в собственные кружки. Дружина праздновала малую победу. Всыпали, всыпали ворогам! Малая победа, а все равно радость.
В центре внимания – Варяжко. Это его сотни отличились на вылазке. Побывавшие в схватке гридни о противниках отзывались без уважения. Сброд. Правда, все понимали – в предместье киевляне столкнулись именно со сбродом, а не с лучшей частью северного войска.
В большой княжьей палате тоже это понимали, однако сотники и тысячники Ярополка, считай, в один голос твердили: надо бить. Спорили только о том, когда. Одни говорили – прямо сейчас, пока владимирцы не окопались, не обустроились. Другие (среди них был и Артём) предлагали выждать день-другой. Пусть жадные нурманы и прочие любители поживы разбредутся по окрестностям, ослабив вражье войско.
Ждали, что скажет Ярополк. А Ярополк молчал. Он видел со стены лагерь Владимира. И напомнил ему этот лагерь давние дни, когда Киев осаждали печенеги. Только не было уже Святослава, имя которого внушало страх врагам. И не печенеги сидели сейчас в Дорогожичах, а люди своего племени. Не было у Ярополка веры в собственную силу. И веры в собственную дружину. Вчера бросил ему под ноги княжью гривну большой сотник Волчий Хвост. И ушел к рабичичу. А с ним ушли еще пять сотен нехудших воев. И никто из гриди не остановил отступника. Ярополк не рискнул приказать. Должно быть, не был уверен, что дружинники выполнят приказ и нападут на своих же недавних товарищей. Как никогда чувствовал в тот миг Ярополк свою юность и слабость. И еще чувствовал он (может, казалось?): многие из дружинников его тоже не прочь уйти с Волчьим Хвостом.
Кто знает – не предадут ли свои, если выйдет он в поле против брата?

Пока Ярополк томился в нерешительности, решение приняли его воеводы.
Артём, Варяжко, Пежич собрались потихоньку, сговорились, подняли гридь, взяли воев из боярских дружин, воев союзных: хузар, касогов, гузов. Набрали конных почти семь тысяч. И ударили. Ах как славно ударили!

* * *

К лагерю Владимира киевские вои подошли еще затемно. Прошли скрытно, рощей, потом – оврагом. Места были родные, известные. Укрылись и терпеливо ждали рассвета. Ждали, впрочем, не все. Артём отобрал дюжины две лучших – и отправил вперед – снять дозорных.
Славка тоже напросился. На пару взял Антифа. Подобрались легко. Северяне стояли беспечно. Жгли костры на видных местах. Сами сидели рядом. Ни рва вокруг лагеря, ни частокола. Голое поле. Еще издали Славка услышал нурманскую речь. Это хорошо. Было бы неприятно наткнуться на своих: на тех, к примеру, кто ушел с Волчьим Хвостом.
Подобраться к прославленным викингам оказалось намного проще, чем к печенегам. У тех, помимо дозоров, всегда вокруг стоянки паслись сторожкие степные кони, а тут даже собачек не было.
Видно, показалось северянам, что раз вокруг пустое место, так и не подберется никто.
И Славка, и Антиф подползли к намеченному костерку на расстояние тридцати шагов. Нурманов у костерка было трое. Все – в доспехах, и оружие под рукой. Однако сидели беспечно – хоть и спинами к огню, на самом виду. И непрерывно болтали по-своему. Снять их – плевое дело. Но Славка с Антифом ждали сигнала.
Сигнал раздался, когда небо над головами посерело. Четырежды ухнула сова.
Уханье это не прошло мимо слуха нурманов. Враз умолкли. Видно, сработало воинское чутье – угадало недоброе. Угадало, но не спасло. Славка неторопливо досчитал до десяти (как велел Артём), а затем плавно (одновременно с Антифом) оттянул к уху тетиву. Обе стрелы ушли одновременно, и обе попали точно в левый глаз. Правда, разным викингам. Третий дозорный пережил их ненадолго. Он успел броситься наземь, но Славка с Антифом достали и лежачего. Вскочили на ноги. Одна стрела – в бок, другая – в спину. С тридцати-то шагов доспех не уберег. Нурман засучил ногами – и помер.
Остальные ползуны сработали не хуже. Никто из нурманов не закричал.
Лагерь северян лежал перед Славкой – как барашек на блюде.
Славка негромко свистнул. Разбойник, тихонько лежавший в траве в ста шагах, вскинулся и подбежал к хозяину. Антифов конь тоже не помедлил. Миг – и друзья в седлах. Очень вовремя, потому что позади уже гремели тысячи копыт. Киевская дружина накатывалась на вражий лагерь.
Загудели рога, засвистели сотники. По звуку Славка угадал своих раньше, чем увидел в сумерках прапорец Артёма. Волна накатилась – и они с Антифом заняли места в общем строю. Сто ударов сердца – конная дружина ворвалась во вражеский лагерь, и…
Славка не смог понять, как так получилось. Только что лагерь был, считай, пуст. И вдруг, словно из ниоткуда, перед ними возникла стена щитов и копий. Так быстро, словно нурманы все это время лежали в засаде.
Славка в одно дыхание выпустил три стрелы и осадил коня одновременно с гудением рога, на мгновение перекрывшим рев атакующих викингов и остановившим атаку.
Артём все же успел удержать гридней. Накатить разрозненной лавой на плотный копейный строй даже для латной конницы – чистая гибель. Нурманы могли только мечтать о том, чтобы сойтись врукопашную. Но – не вышло.
Киевские всадники разошлись в стороны, осыпая пеших стрелами. И тут сразу стало ясно, что нурманы не лежали в засаде. Лишь часть из них успела вздеть брони. Стрелы всадников разили их беспощадно. То тут, то там в слитном строю возникали бреши. Они тут же затягивались, но перед конными стрелками хирд оказался беспомощен. Догнать конницу они не могли. Латные разошлись, огибая, окружая хирд, а перед викингами замаячили союзные легкие конники-степняки. Хузары, печенеги-цапон… Эти с рождения умели играть в конную карусель. Стрелы полетели еще чаще, и хирд попятился, оставляя мертвые тела. Викинги отошли по-умному. Фланги опередили центр, стянулись краями, образовали неровный, но плотный круг щитов.
А за первым хирдом уже стоял второй.
«Видно, вои другого ярла», – решил Славка.
Эти уже почти все были в бронях. Внутри хирда прятались лучники и даже десятка три-четыре арбалетчиков. Все это было не так уж страшно. Плохо только то, что второй хирд перекрыл киевлянам путь к сердцу лагеря.
И Артём решил рискнуть. Пробиваться. Снова загудел рог. Обученная дружина тут же перестроилась, «уплотнилась», и, пока легкая конница продолжала осыпать стрелами центр вражеского строя, бронные гридни единым кулаком ударили в левый фланг второго хирда.
Славке повезло. Нурманское копье едва не вынесло его из седла. Но Разбойник споткнулся, сбился с галопа, гридень из Сваргуновой сотни опередил Славку и принял удар на себя. На щит, которого у Славки не было. Однако щит не спас молодца. Второе копье ударило в грудь его коня, и тут же чей-то топор начисто отсек гридню ногу и завяз у коня в боку. Копье, пронзившее грудь животного, переломилось, и конь с жалобным ржанием рухнул прямо на нурманский строй. Вот тут уж Славка своего не упустил: ворвался в разрыв, хлестнул саблей с десницы – увидел, как отлетает напрочь снесенная голова потерявшего копье викинга. Хлестнул другой саблей – с шуйцы – развалил рожу другого, понадеявшегося достать Славку с «незащищенного» бока. Третий викинг замахнулся топором, метя Славке в спину, но Антиф, державшийся у Славки за спиной, сбил топорника стрелой… И завертелось.
Конному с пешими биться и легко, и трудно. Особенно если стоят против него могучие и умелые скандинавы, способные принять на щит удар копыта и могучим ударом вырвать всадника из седла. Кабы не прикрывавший Антиф, Славку бы наверняка спешили и порубили в первые же мгновения. Но эти мгновения минули, и приспела подмога. Подтянулся Славкин десяток, затем уже полусотня гридней влилась в пробитую брешь и прорезала строй насквозь. Славка, оказавшийся на острие живого тарана, обнаружив пред собой пустоту, тотчас развернул коня и обрушился на врагов с тыла. Вот тут уж преимущество конного над пешими стало явным. Разбойник плясал и бил копытами, круша кости живых и мертвых. Славка хорошо его обучил: никто не мог подобраться к жеребцу, чтобы взрезать брюхо или подсечь ногу. Не дотягивались. А вот Славка – дотягивался. Славка рубил с двух рук, маятником раскачиваясь в седле. Остановился, только когда рубить стала некого. Малая часть хирда оказалась в окружении и пала под ударами киевских сабель и стрел.
Большая часть нурманов, однако, сумела перестроиться и сохранить себя, но главная задача их противников была достигнута. Заслон был прорван, и латная конница киевлян обрушилась на лагерь Владимира.
Славка смахнул пот, заливающий глаза, привстал на стременах, углядел мелькающий меж шатров прапорец брата, свистнул, скликая свой десяток, и бросил оскальзывающегося на трупах Разбойника туда, где киевская русь, уже чуя расширенными ноздрями сладкий дух победы, с волчьим варяжским воем рубила на капусту заполошенных новгородских ополченцев.

* * *

Владимира разбудил шум сечи.
Князь сбросил с груди вялую руку девки, с которой делил ложе, вскочил на ноги, схватил меч и как есть – без панциря, босой, перемахнув через спящего в входа отрока, выскочил из шатра.
Там его тотчас окружили ближние гридни, сторожившие покой князя. И другие, которых тоже вырвал из сна голос битвы.
Солнце еще не взошло, но на восходе уже алело. Врагов рядом не было. Бились на южном конце лагеря. Там стояли нурманы Торкеля и Асбьёрна. Добрые вои, однако приходилось им несладко. Лязгала сталь, кричали люди и кони. Сеча была нешуточная.
Подоспел отрок, принялся поспешно одевать князя, другой младший подскочил с обувкой.
Из соседнего шатра выбрался Добрыня. Уже бронный и оружный, будто спал не снимая доспехов.
Центр лагеря северян уже проснулся. Здесь стояли лучшие. Ближняя дружина Владимира и свеи Дагмара. Опытные вои времени не теряли. Надевали зброю, разбирали лошадей, разбирались по сотням. Словом, использовали каждый подаренный миг, чтобы подготовиться в битве.
Князь и воевода не обменялись ни словом. По одним только звукам им уже было многое понятно. Нападение было внезапным и удачным для врага. Паники не было только потому, что нападавшие первым делом насели на расположение нурманов. Железные викинги приняли этот удар и задержали вражескую конницу. Кабы не они, случилось бы страшное. Владимир легко мог себе представить, как выскакивающие на ноги или выбегающие из шатров вои падают, порубленные стремительной конницей, или ловят стрелы незащищенной грудью. Это был бы разгром. Нурманы спасли его рать. Надолго ли?
– Коня! – скомандовал Владимир, но прежде, чем ему подвели жеребца, подоспел Путята, конный, оружный, и с ним сотен десять конных, плотной массой сбившиеся шагах в тридцати. Владимировы гридни расступились, пропуская воеводу к князю.
– Киевские наседают! – еще издали закричал Путята.
– Да ясно, что не лехиты! – Князь сдержал пляшущего коня. – Дело говори!
– Тысяч двадцать! Все – конные и доспешные. Стрелами бьют! Нурманы пока стоят, но…
И тут шум битвы изменился. Воплей стало больше, а грохота и лязга – меньше.
– Уже не стоят! – бешено выкрикнул Владимир. – Гри-идь! За мной! На ворога!!!
И гикнув, погнал между шатров туда, где звенели мечи.
Гридни, попрыгавшие в седла, полетели вслед за князем. Всадники Путяты – за ними. Пять тысяч лучших воев Владимира устремились навстречу трем тысячам прорвавшихся гридней воеводы Артёма. А за Владимировой гридью, бегом, немногим отставая от конных, три тысячи пеших свеев под водительством ярла Дагмара.

Воинская удача переменчива. Только что киевляне резали разбегающихся северян, и вот уже их самих теснят и давят превосходящие силы Владимира.
Увидев надвигающуюся массу конницы, Артём еле успел перестроить своих. Да и то не всех. Вырвавшиеся вперед, увлекшиеся резней оказались слишком далеко от своих – и слишком близко от вражьего наката. Пять тысяч владимирских стоптали их, не заметив, и налетели на киевлян. По счастью, меж шатров и костров им было не разогнаться. В чистом поле удар этот был бы много страшней. Киевляне оборонялись умело: спин не показывали, держали строй, те, что оказались в тылу, вставали на стременах и били стрелами поверх голов своих. Пока колчаны не опустели, киевляне держались. Когда опустели – стало худо. Подоспели свеи, нурманы надавили с тыла. Зажали Артёмовых воев со всех сторон. Всадники Путяты отогнали легкую конницу. Петля затянулась. Артём понял: они попались. Надо прорываться. Но как? Скандинавская пехота давила с трех сторон, конная гридь Владимира наседала с четвертой.

Славка устал. И жеребец его тоже устал. Забрызганные чужой кровью, конь и всадник больше не искали чужих жизней, а старались лишь уберечь свои.
От Славкиного десятка осталось четверо. Среди этих четверых был друг Антиф. Они умело прикрывали друг друга и постепенно пробивались туда, где синел в лучах утреннего солнца прапорец воеводы Артёма. Там сражались лучшие из дружины. Туда рвался сквозь смешавшиеся ряды своих и чужих князь Владимир. Привставая на стременах, Славка видел его очень хорошо: быстрого, обоерукого, в простом круглом шлеме и забрызганном кровью панцире. Княжье алое корзно прикрывало широкий круп саврасого коня. На нем кровь была незаметна. Вокруг Владимира, умело ограждая его щитами и остриями копий, бились ближние дружинники, однако, будь у Славки стрела, он бы попробовал достать новгородского князя.
Стрелы давно кончились. Боевой задор – тоже. Славка уже понимал: победа им не светит. Слишком много врагов, слишком они сильны. Всё, чего он хотел, – прорваться к брату и биться с ним рядом. И умереть – если придется.
Разбойник отпихнул грудью чужого коня, чей всадник ничком лежал на конской шее. Может, мертвый, может, раненый… Добивать его Славка не стал. Махнул саблей, срезая железко копья. Это усатый северянин попытался копьем достать Славку через спину павшего товарища. Сзади грохнуло. Кто-то метнул в Славку швырковый топор, но Антиф успел прикрыть. Разбойник поскользнулся на мертвом теле и, чтобы не упасть, прыгнул вперед, вынеся Славку прямо на лихого северянина, только что срубившего спешенного киевского дружинника. Славки северянин не видел, но, верно, что-то почуял затылком, потому что начал поворачиваться, привставая на стременах… Славка точным хлестом сбоку достал его в шею. Северянин уронил порядком иссеченный щит, зажал ладонью рану, глянул на Славку бешено, замахнулся мечом… Но кровь струйками била из-под его пальцев, глаза северянина помутнели, и мгновение спустя он соскользнул наземь и упал на зарубленного им киевлянина.
Славка продвинулся еще на пару саженей, обогнул бьющуюся на земле раненую лошадь…

Владимир поднялся на стременах, набрал полную грудь пропахшего смрадом битвы воздуха:
– Сдавайтесь, русы! – крикнул он во всю мочь. – Сдавайтесь! Всем обещаю жизнь!
Шум битвы притих, как по волшебству. Все услышали голос Владимира. Умирать же никому не хотелось. Тем более, умирать зря.
Воспользовавшись затишьем, Славка послал Разбойника вперед и добрался-таки до гриди, окружившей брата. Вместе со Славкой – Антиф и еще двое. Третьего убили.
Артём ловко вспрыгнул на седло, выпрямился, возвышаясь над всеми.
– Один на один, князь! – закричал он. – Пеше или конно, как хочешь! Моя победа – мы уходим. Твоя – сдаемся!
Владимир расхохотался.
– Я готов на поединок, если на твоем месте будет мой братец Ярополк! – прогремел он. – Где он, прячется под подолом у своей ромейской наложницы?
– Я – за него! – выкрикнул Артём. – Будешь биться – или струсил?
– Экий ты храбрец, воевода! Весь в отца! Помнишь ли, как на пиру у меня сидел? Хорошо тебе было?
– Мы не на пиру! – крикнул Артём. – Будешь биться?
– С тобой – не буду! Иди ко мне, воевода! Высоко сидеть будешь! Славу со мной добудешь! Что тебе Ярополк? Где он, не вижу! Что хорошего – принять глупую смерть? Иди под мое знамено!
– Я знамена в битве не меняю! – гордо ответил Артём.
– О как! – Владимир снова рассмеялся. – Славный ты витязь! И вои твои славные!
Тут Владимир умолк, будто задумался.
Тишины не наступило. Кричали раненые кони, стонали люди… Но оставшиеся в строю хранили напряженное молчание.
– Не хочу вас губить! – наконец продолжил Владимир. – Кто служить мне будет, когда стану я киевским князем? Я отпускаю тебя, воевода Артём! Всех вас отпускаю! Возвращайтесь в Киев и расскажите всем, что князь Владимир не воюет с хоробрами княжьей руси! Со своими хоробрами! Эй, расступитесь! Дайте им дорогу!
Подчиняясь воле князя, северяне разошлись, открывая проход. Словенская гридь Владимира – с охотой, скандинавы – без особой радости.
– Встретимся на Горе, воевода! – крикнул вслед Артёму Владимир. – В княжьей палате!
Артём промолчал. Владимир поступил великодушно. Подарил жизнь. И Славка живой – Артём видел его среди своей гриди. И битва была хороша. Почему же так гнусно на сердце?

– Эй, рус! Богослейв! Посмотри на меня!
Славка, проезжавший вместе со всеми между пеших нурманов, глянул вниз: кто его зовет.
Узнал не сразу. Невысокий воин в отменной, хоть и малость порубленной броне, в крылатом заметном шлеме, в окружении могучих викингов… Вспомнил!
– Олав Трюггвисон!
– Конунг Олаф Трюггвисон! – поправил юный нурман. – Жаль, не встретились мы на пиру мечей!
– Еще встретимся, – буркнул Славка.
– Я буду ждать, Богослейв! – заявил Олав. – Если не захочешь идти в хирд конунга Вальдамара, я возьму тебя в свой!
– Что он говорит? – спросил Антиф, не разумевший по-нурмански.
– В дружину к нему предлагает, – проворчал Славка и послал Разбойника вперед, оставив позади сына нурманского конунга.
– А он – кто? – спросил Антиф.
– Олав, сын Трюггви. Его отец был князем у южных нурманов.
– То-то я гляжу, доспех на нем княжий, – отметил Антиф. – Это диво, друг Славка! Обычно нурманы к нам служить идут, а этот – к себе зовет.
– Сам-то он пока Владимиру служит, – буркнул Славка и дал Разбойнику шенкелей, чтобы побыстрее миновать нурманов.
– Эх, – вздохнул Антиф, тоже погоняя коня, чтоб не отстать. – Я бы Владимиру послужил! Может, и нам – как Волчий Хвост? Что-то я его сегодня не видел?
– И без него хватило, – скривил рот Славка. – А Владимиру мы с тобой служить не станем. Слыхал, как он христиан режет?
– Слыхать-то слыхал, да вот верится не очень. Что ж он тогда брата твоего к себе звал? Иль не знает, что вы – христиане?
– Знает, – буркнул Славка, которому этот разговор совсем не нравился.
Зато ему нравилась свобода. Он с удовольствием вдохнул степной воздух: чистый, не пропахший кровью и вонью разрубленных кишок, и почувствовал, как сходит с сердца тяжесть поражения. Больше половины гридней киевских легло в сече, а он, Славка, – живой! И брат – живой! И Антиф, друг первый и последний, – тоже живой! Это главное!

– Такого не должно повториться! – Владимир сурово оглядел своих ярлов и воевод. – Это позор, что нас взяли врасплох. Будь этих молодцев хотя бы вдвое больше, быть бы нам битыми.
– Не так просто нас побить! – возразил ярл Дагмар. Но его никто не поддержал.
– Зря ты отпустил их, конунг, – проворчал ярл Торкель. Его хирд понес самые большие потери – почти половину храбрых викингов побили киевляне.
– А я думаю: верно поступил князь! – подал голос Волчий Хвост. – Милость эта укрепит его славу в Киеве.
– Милость? – ощерился Торкель. – Милость – это слабость!
Остальные ближники Владимира недовольно загудели. Некоторые (в основном – скандинавы) были согласны с ярлом, однако большинству обвинение князя в слабости пришлось не по душе.
– Все бы вам, викингам, бить и резать! – крикнул новгородский тысяцкий Удата.
– Тихо! – свирепо рявкнул дядька князя Добрыня.
Ближники притихли, и в наступившей тишине воевода прогудел негромко:
– Согласен с Торкелем. Мы – слабы. Кабы был сейчас наш князь на месте Ярополка, а Ярополк – здесь, то быть бы нам битыми. Сильней Киев, что тут говорить. И правильно князь сделал, что отпустил этого воеводу. Мы его знаем: он бы не сдался. И за каждого убитого киевлянина мы бы положили своего. А такой размен нехорош нам. Вот почему Владимир их отпустил. Верно, княже?
– Верно, – кивнул Владимир.
Он мог бы добавить, что не любо ему губить цвет киевской рати, но не сказал. Большинству в его совете не нужен был сильный Киев. Наоборот. Чем слабей будет великокняжий стол, тем лучше. И Новгороду, и скандинавам, и кривичам с радимичами, древлянами и прочими племенами словенского языка. Крепкий Киев нужен был одному лишь Владимиру и тем, кто ему по-настоящему верен.
– Мы все оплошали, – сказал Владимир. – Больше такого не будет. Я велю вырыть ров между Капищем и Дорогожичами и поставить вкруг лагеря частокол. Больше они нас врасплох не застанут.

– Времени у нас мало, дядя, – сказал Владимир Добрыне, когда все разошлись. – Ежели расхрабится Ярополк, так уж не Киев в осаде окажется, а мы. Засылай человека к Блуду. Пусть хоть золотые горы сулит боярину, но чтоб тот расстарался и поднял Киев против Ярополка.

Глава двадцать четвертая
«Если Ярополк умрет…»

– Он отпустил его! – Блуд развел руками и изобразил лицом глубокое сомнение.
– Уж не хочешь ли ты сказать, боярин, что воевода мой – в сговоре с рабичичем? – сдвинул брови Ярополк. – Тысячи воев видели и слышали, как Артём бросил ему вызов. И не одного лишь Артёма отпустил Владимир. Он отпустил всех. Две тысячи гридней. Моих гридней!
– А сколько их легло там, у Дорогожичей? – поинтересовался Блуд.
– Северян легло больше. Так мне говорили.
– Это тебе так сказали. А как на самом деле было? Кто знает…
– Не верю я в то, что Артём меня предал! Был бы ему люб Владимир – ушел бы. Как Волчий Хвост.
– Вот так бы и ушел? Бросил бы отца и мать? Добро нажитое бросил? Не лучше ли ему Владимира в Киев привести? И все при нем останется, и Владимир вознаградит. Щедрость его известна. А вот о милосердии Владимировом я что-то не слыхал. Да и откуда милосердие в том, кто христиан безвинных режет, как овец…
– Артём – тоже христианин! – перебил Ярополк. – Не верю, боярин, что он мог переметнуться!
– Да и я не верю, – видя твердую позицию князя, Блуд пошел на попятную. – Но сам посуди: в прежние времена были они с рабичичем в дружбе. И брата его Владимир пощадил. А вот теперь опять. А вылазку эту кто затеял? Он да Варяжко. А тебе ни слова не сказали, хоть побили у Дорогожичей твою гридь, да и сами они – твои воеводы. За такое самовольство отец твой таким воеводам головы бы снес!
Обидное сказал. Ведомо было Ярополку: отец его сам бы вылазку возглавил. И Блуду это тоже ведомо.
– Свенельд тебе в помощи отказал, – продолжал между тем Блуд. – Артём же с ним породниться хочет. А дружок его Варяжко – с печенегами водится. И печенеги тоже тебя в распре не поддержали. Иль забыл, княже, как они тебе человечка подсунули, что меня порочил? Рассорить нас с тобой хотели. А я тебе, княже, в Киеве – самый верный человек. Кто я без тебя? Да никто. А с тобой – головной боярин.
«Правду говоришь, – мысленно согласился Ярополк. – Без меня ты – никто. Не любят тебя в Киеве».
Однако верить в предательство Артёма – не хотелось. С детских лет воевода был с ним рядом. Что же делать? Кому довериться?

– Не уходи, любимый мой… – по-ромейски шептали мягкие сладкие губы. – Кто защитит нас, если ты уйдешь?
Ярополк молчал. Гладил жену по округлившемуся животу, прижимал ладонь, пытался почувствовать новую жизнь под родной плотью.
Он не уйдет. Только здесь, в опочивальне, хорошо ему и затишно. Только здесь…

* * *

– …И безмерна будет благодарность моего князя, – произнес посланец заученные слова. – Многую честь примешь от него. Из одной чаши пить с ним будешь, из одного блюда ясть. Щедрости его удивишься. Аки отца любить тебя станет.
Блуд слушал, кивал благосклонно. Верил. Владимир слово держит. И деться ему некуда. Только Блуд может открыть ему Киев. Кабы не Блуд, уже склонил бы князь ухо к сильным своим воеводам – и пал бы Киев всей силой на братнино воинство. И быть бы тогда Владимиру битым. И бежать ему опять через море – на земли свейские.
– Знает князь твой – давно он в сердце моем, – степенно ответил Блуд. – Только его хочу видеть в тереме киевском. Однако трудное это дело.
– Трудное, – согласился посланец. – Князь ждет, что ты ему посоветуешь.
Не простого воина послал к Блуду Владимир. Воеводу своего, Путяту-смольнянина. Честь оказал. Показал, что знает, как нужен Владимиру Блуд.

В Киев Путята попал легко. Несмотря на близость вражеского войска, стольный град жил обычной жизнью: многие ворота его были открыты. Лишь с севера стража стояла, и на стенах и у дороги бдили неотлучно усиленные дозоры.
Путята с севера заходить не стал. Обогнул город и зашел с Подола.
Сразу наверх не пошел. Потолкался среди торгового люда, послушал, что народ говорит.
Народ говорил о своем. Лишь немногие толковали о Владимире и недавней битве под Дорогожичами. Люд киевский относился к распре между братьями именно как к распре. Кто бы ни победил, простому смерду без разницы. Конечно, Ярополк на стол самим Святославом посажен, но ведь и Владимир тоже Святослава сын. А что мать его – холопка, так и что с того? Сыном его Святослав признал? Признал. Значит, есть и у него право на стол киевский. Ярополк – свой, привычный, зато Владимир, говорят, за старых богов стоит и ромейского Христа не жалует. Некоторые сетовали: мол, измельчали нынче князья. Вот в старину сошлись бы братья в поединке – и решили бы, кому Киевом править. И кровь гридней своих зря не проливали бы. Приберегли бы силу для настоящих ворогов. А то теперь, когда отозвал князь гридней с порубежья, от разбойников степных совсем спасу не стало.
Путяте такое слышать было приятно. Хотя он понимал, что на Подоле люди, в основном, торговые, да и пришлых много. Эти в ополчение точно не пойдут и на стены киевские не станут. Им и верно все равно, кто в киевском Детинце главным будет. Лишь бы мытное не увеличили.
Побродив по рынку, послушав да покушав, Путята двинулся наверх. На Гору его пропустили легко. Путята сказался купцом из Чернигова, у которого дела с боярином Копырем. Имя Блуда не назвал из осторожности. Проверять слова Путяты на стали. Лазутчиков в Киеве не боялись, да и выглядел Путята достойно, выговор у него был местный, киевский.
На тесных улочках Горы людно. Много воев, мало женщин. Здесь к северному воинству относились не в пример серьезнее, и Путяте сразу стало ясно: преодолеть стены Горы будет много труднее, чем внешнюю крепь.
Но Блуд его обнадежил. Одним лишь видом своего подворья, обширного и богатого. Воев здесь тоже было немало. Большинство – не словенской крови. Но – ладные. На Путяту поглядывали с вызовом. Но не задирались. Еще у ворот Путята показал тайный знак, и к Блуду его сопроводил с почетом сам Блудов ключник.
– Ждет князь, что ты ему посоветуешь, – сказал Путята. – Тебе отсюда видней, чем нам – из-за Капища.
– Совет мой таков, – боярин погладил густую бороду. – Пусть князь Владимир приступит к киевским стенам и попробует их взять.
Путята удивился.
– Не взять нам город, – сказал он. – Сил не хватит. Только людей погубим.
– Пускай Владимир-князь нурманов вперед пошлет, – предложил боярин. – Нурманов и иных воев наемных. Этих не жалко. Побьют – меньше платить. Да и что с ними делать, когда князь на киевском столе сядет? В дружину ведь всех не возьмешь, а проку от них никакого. Викинги – они лишь разбойничать горазды.
– Не выйдет, боярин, – не согласился Путята. – От того, что нурманов побьют, Владимир в Киев не попадет.
– Вот тут уж мне придется потрудиться, – произнес Блуд. – Когда вы к стенам приступите, Ярополк вряд ли станет отсиживаться в Детинце. Тем более что и ему, и всем известно: приступом вам Киев не взять. Однако дело ратное – опасное, – боярин усмехнулся, – шальная стрела может в любого угодить. Хоть в ополченца, хоть в самого князя. А не станет Ярополка, так кому как не Владимиру в Киеве править? Один он тогда останется – из Святославовичей. И я его поддержу. А слово мое в Киеве и нынче – второе после Ярополка. Я ведь его главный боярин.
– Так ты что же – князя своего убьешь? – Такое плохо укладывалось даже в голове перебежчика Путяты.
– Так он теперь уже – не мой князь. Мой – Владимир. Сам же сказал: любить меня будет Владимир – как отца. А разве не отцов долг – сыновьям своим помогать? Так ему, воевода, и передай, – решил боярин. – А за Ярополка нас никто не осудит. Ни боги, ни люди. Он же – братоубийца. Кровь свою погубил. А чтоб все еще ясней стало, пусть Владимир ему вызов пришлет – на честный бой. Один на один, но без подмены. Вызов Ярополк не примет, это я доподлинно знаю, и тем вновь докажет, что Владимир больше Святославич, чем он. Как откажет, так приступайте к стенам. Ярополк захочет доказать, что он – не трус. Сам на стены взойдет… Тут-то его шальная стрела и достанет.

Глава двадцать пятая
Враг у ворот

Взмыленный отрок примчался на Серегеево подворье утром светлого Воскресения.
– Владимир у Смоленских ворот! – закричал он уже с порога. – Воеводы! Князь кличет! Быстро!
– Сядь на лавку и не мельтеши, – спокойно произнес Артём, зашнуровывая на груди чистую рубаху.
Он как раз ополоснулся водичкой из бочки и готовился в подобающем настроении идти в церковь. А тут – такое…
– Чего там? – Славка выглянул из окна горницы, заспанный, взлохмаченный.
За его спиной толклась такая же взлохмаченная дворовая девка. Ей тоже было интересно: что там такое случилось? Но из-за широкой Славкиной спины углядеть можно было только кусочек синего прозрачного неба.
– Владимир к городу приступил, – спокойно ответил Артём. – С северной стороны. – И кивнул холопке, чтоб та убрала под шнурок его длинные, тщательно расчесанные черные волосы.
– А-а-а… – Славка широко зевнул. – Там, кажись, Варяжкины сотни?
Холопка поднесла серебряное зерцало, чтоб хозяин глянул: хорошо ли?
Артём кивнул: мол, все в порядке.
– Варяжкины, – ответил он брату.
Дворовые, прекратившие было рабочую суету и навострившие уши, увидев, что хозяева спокойны, снова занялись делом.
– Воевода! Владимир! У Смоленских ворот! Князь! Скорее! – снова выкрикнул отрок.
Надо полагать, решил, что его не поняли.
– Да не ори ты, – бросил ему Артём. – Ворота заперты?
– Заперты!
– Ну так никуда он не денется, твой Владимир. Это ж ворота, а не собачья калитка. Ты вот что – беги к князю и скажи, что там на стене – Варяжкины вои. Пусть не тревожится. А мы с батюшкой сейчас в храм идем. А потом – к нему. Богуслав, ты в церковь, как?
– Не-а! – помотал головой Славка. – Я нынче для молитвы не годный. – И девке: – Принеси-ка мне кваску. И покушать… – Зацепился взглядом за белые сочные ягодицы: – Нет, погоди! – Сгреб пискнувшую девку, уложил животом на подоконник, заправил, взялся поудобнее…
Девка вывесилась из окошка, розовая, гладкая, белые распущенные волосы – в полсажени, белые груди – прыг-скок – в такт Славкиным стараниям.
Дворня наблюдала с интересом. Девка бодро постанывала…
И тут…
– Матушка твоя! – в ужасе пискнула девка.
Славка тотчас выдернул ее из окна, кинул на ложе, навзничь, закинул кверху девкины ноги и продолжил начатое.
Сладислава вышла на крыльцо, окинула строгим взглядом бездельничающую дворню, нахмурила тонкие бровки…
Этого оказалось достаточно, чтобы работа вновь закипела.
Артём улыбнулся. Ох и влетело бы братцу за его блудодейство. Да еще – в воскресенье!
Не увидела.
Следом за женой вышел и отец. Огромный, широкий, с усищами в пядь длиной. Усмехнулся, подмигнул Артёму, будто видел, что тут происходило недавно.
А может, и вправду видел… Ведун же.
Матушка двинулась к воротам, Артём же, выбрав момент, шепнул отцу:
– Владимир к городу подступил.
Добродушная улыбка сошла с лица батюшки:
– Ярополк – что?
– Гонца прислал. Но там, на стене – Варяжко. Ничего ему не светит, князю новгородскому. Только людей зря погубит.
– Вот это-то мне и не нравится, – проворчал воевода. – Владимир – не дурак. И Добрыня – хитрован, каких поискать. Если приступили они к Киеву, значит, на что-то надеются. А на что, сынок, они могут надеяться?
– Предательство, – мгновенно догадался Артём. – Блуд?
– Блуд или не Блуд, а двигай-ка ты, сынок, на стену. И братца с собой возьми. Ярополк небось уже на стене. Сдается мне, за князем нашим особо присмотреть надо, а у Славки это неплохо получается.
– Думаешь?..
– Опасаюсь. Давай, действуй.
– А как же?.. – Артём кивнул в сторону матери.
– Я ей объясню, – обещал воевода. – Полагаю, Бог тебя простит. Ты ведь христианского государя от язычников будешь оберегать?
Артём поджал губы: точь-в-точь как его мать, увидевшая праздных холопов.
Но спорить не стал. Отец сказал – значит, надо делать. А Владимир и впрямь язычник. Но это, по мнению Артёма, был единственный недостаток старшего сына Святослава. Вот кто государь и воин…
– Ты на Ярополка гнев не таи, – негромко, угадав мысли сына, произнес воевода. – Ярополк – хороший князь. Добрый. Но ему – трудно. Поможешь?
– А куда я денусь, – буркнул Артём и потянул через голову праздничную рубаху. Какой теперь праздник! Это для Славки подраться – в радость. Артёму же – грязная неприятная работа. Которую, к сожалению, надо делать. Потому что никто ее не сделает лучше него.

Вдоль городской стены поднимался дым. Щипал глаза, першил в горле. Горели посады. Подожгли их сами киевляне. Вернее, воины со стен. Сразу, как только появились внизу ратоборцы Владимира.
О том, что войско северян стронулось с места, в Киеве узнали заблаговременно. Владимирские шли не скрываясь. Прямо по дороге. Тащили осадные машины, гнали пленных – для прикрытия и для осадных работ. Подступили умело. Сразу начали разбирать дома и сараи, теснившиеся под стеной. Вот тогда-то посады и подожгли.
Северяне временно отступили от стен. Сосредоточились на воротах. Подтащили таран. Им не препятствовали. Но ломать ворота не дали. Едва бревенчатая «черепаха», накрытая поверху мокрыми шкурами, подползла к воротам, сверху, с мачтовой жерди-коромысла, уронили камешек весом пудов двадцать. «Черепахе» хватило. С полдесятка прятавшихся под крышей тарана подавило и покалечило. Сам таран упал наземь, и тут вожделенные северянам ворота открылись сами. Оттуда выскочили пешие и конные гридни. Пешие порубили тех, кто остался под «крышей», конные догнали и посекли тех, кто удирал.
На выручку бегущим кинулась гарцевавшая в двух перестрелах легкая конница Владимира. Киевляне подались назад… И подставили северян под выстрелы киевских лучников. Владимирские, потеряв с полсотни воев, поспешно отступили… А киевляне тут же сели им «на хвост» и побили еще дюжины две. Отступили, лишь когда им навстречу побежали нурманы. Этих стрелами было не достать: каждый отряд тащил перед собой толстый щит из бычьих шкур на деревянной основе. Стрелы такую защиту не пробивали.
Но и догнать конных, тем более с этакими громоздкими штуковинами, было невозможно.
Пока конница играла в догонялки, пешие порубили и подожгли таран.
И отступили в город. Следом за ними втянулась конница, и ворота закрылись – можно сказать, перед носом у подбежавших нурманов. На которых сверху тут же обрушился град камней, горшков с горящим маслом и менее опасный, но очень оскорбительный дождь из содержимого городских нужников.
Нурманы поспешно отступили. Особого урона они не понесли. Потеряли двоих-троих. И еще парочку—от каменных снарядов, выпущенных киевскими баллистами.

– Так их! – азартно выкрикнул Ярополк, самолично выстреливший из баллисты и накрывший каменным ядром нурманского воя. – Давай еще!
Четверо ополченцев, крякнув, вновь зарядили орудие. Баллистер положил в чашу каменное яйцо, однако честно предупредил князя:
– Не достанет!
Ярополк огорченно вздохнул и отошел от баллисты.
Внизу спешившиеся дружинники осматривали коней и перевязывали раны. Вокруг них суетились лекаря. Раненых и мертвых уже унесли.
Князь увидел поднимавшихся на стену Артёма с Варяжкой.
– Славно мы их! – крикнул он сверху.
– Славно, княже! – весело отозвался Варяжко.
Его доспехи и правый рукав подкольчужника были запятнаны чужой кровью. Варяжко сам водил гридь на вылазку.
За дымом, поднимавшимся над горящим посадом, перестрелах в пяти можно было разглядеть войско Владимира.
– Может, ударим? – предложил разохотившийся Ярополк. – Разобьем их, скинем в реку!
– Верные слова, княже! – обрадовался Варяжко. – Ударим разом – тут им и конец!
Однако Артём Варяжкиной радости не разделял.
– Не время, – сказал воевода.
Он переглянулся со Славкой, стоявшим чуть поодаль. Брат еле заметно качнул головой. Он с двумя десятками гридней должен был оберегать князя. И от тех, кто снаружи, и от тех, кто внутри. Нельзя сказать, что Славке пришлось по душе поручение. Не будь его, Славка ходил бы на вылазку вместе с Варяжкой.
Ярополк обиженно нахмурился. Будто ребенок, у которого отняли забавку. Поглядел на горящий таран…
– Почему нельзя ударить? – спросил он. – Ты же предлагал дать им бой! Так давай дадим!
– То было раньше! – Боярин Блуд в сопровождении полусотни собственных воев шел вдоль стены.
Славка сделал знак своим: бдите. Блуду он доверял не больше, чем медведю из зверинца.
Боярин (потому ли, что почуял это недоверие, или оттого, что на стене было тесновато) сделал знак своим охранникам, что остановились поодаль, и подошел к князю один.
– Раньше воевода Артём был храбрее, потому что не был Владимиром бит, – продолжал Блуд. – А может, завидно ему, что ты Владимира побил, а у него – не вышло. Сейчас враги бегут. Если ты, княже, сам поведешь гридь, мы их разгромим!
– Я поведу! – решительно заявил Ярополк.
Артём сдержался. У Блуда есть цель. Возможно, эта цель – вывести Ярополка за стену. Князь молод, ему хочется славы. Его легко уговорить.
– Победа! – воскликнул Ярополк. – Я чувствую ее. Бог – с нами. Мы разбили их сейчас! Мы…
– Они нас пощупали, – сказал Артём спокойно. – Легонько. Это еще не победа. И с кем мы сейчас ударим? Здесь, на стене, – полторы тысячи воев. Большая их часть караулила всю ночь. Они устали и голодны. Это с ними ты, Блуд, собираешься нападать на Владимира? Если же ты, княже, решил дать бой, тогда надо подготовиться: собрать войско, выбрать время…
– Воевода дело говорит, – поддержал Артёма опомнившийся Варяжко. Уж он-то знал, что его люди устали. – Дождемся ночи – и ударим. Всей силой!
– Ночью? – Ярополк задумался. Предложение ему не очень понравилось. Ночью настоящие храбрецы не воюют! Да и кто ночью увидит их подвиги?
А вот Блуду слова Варяжки, похоже, понравились. Но он помалкивал. Ждал, что скажет Артём.
– Ночью было бы славно, – согласился воевода. Тем более что ночью легче будет уберечь князя от случайной стрелы – в спину. – Только, думаю, ночью – не получится?
– Почему? – спросил Ярополк.
– Владимир – опытный воин. Ночью они отойдут.

– Я не знаю, кому мне верить, – пожаловался Ярополк. – Они все говорят, что преданы мне, но желают противоположного. Когда Блуд советовал удержаться от сражения, воеводы в один голос требовали битвы. Теперь, когда Блуд предложил драться, воеводы воспротивились. Мне кажется, они знают что-то, чего я не знаю. А ведь я – их князь. Что, если они злоумышляют против меня? Воевода Артём и воевода Серегей? А если за ними – Свенельд? Князь-воевода стар, но умен и злопамятен. А на меня обижен. И вот-вот породнится с воеводой Артёмом. А в Киеве Свенельда и Артёма любят. И дружина моя их любит. А младший из Серегеичей, Богуслав… Он спас мне жизнь, он охранял меня там, на стене. Но велят ему старшие – и он меня убьет.
– Прогони их, если не веришь, – сказала Наталия, прижимаясь к плечу Ярополка и заглядывая ему в глаза.
– Чтобы они перебежали к Владимиру?
– Тогда – казни их. Ты же архонт.
– У нас так не делают, любимая. Да и не получится это. Некому. Гридни мои не пойдут на такое. Не по Правде это. Даже пожелай я  такое, все от меня отвернутся. Весь Киев меня осудит. Вот если бы их уличили в предательстве… А у меня против них ничего нет. Только слова Блуда. Но можно ли верить Блуду? Он злоумышляет против них, они – против него. Помнишь, я рассказывал тебе про печенега-ромея, которого они привели? Говорил ли он правду – или его науськали Артём с Серегеем? Я чувствую, что мог бы узнать правду, если бы допросил его сам. Но ромей этот повесился… Вернее, кто-то помог ему повеситься. И этим кем-то мог быть и Блуд, и его соперники. Не знаю, Наталия, кому мне верить? Как поступил бы на моем месте ваш кесарь?
– Кесарь не поверил бы никому, – уверенно ответила Наталия, дочь патрикия империи, вынужденная принять монашеский постриг, чтобы сохранить жизнь. – Но опирался бы на тех, кто более от него зависит. И тех, кто более враждебен твоим врагам.
– Тогда это Блуд, – Ярополк вздохнул. – Владимир с родом Серегея давно дружен. Сыновей его пощадил. И в Киеве их любят. А Блуда не любит никто. И с Владимиром ему не сговориться. Владимир – воин, тур. А Блуд – хитрый лис. И родичей сильных у него здесь нет. Он знает, что только я – его опора. Решено, моя любовь. Я приму то, что советует Блуд.
Сказал – и опечалился. Серегеичи были ему куда больше по нраву, чем скользкий и жадный боярин.

Глава двадцать шестая
Хитрость боярина Блуда

На сей раз Блуд сам приехал на переговоры. То есть сначала он направился в Вышгород, однако с полпути свернул и с небольшой дружиной из самых верных направился к лагерю Владимира.
Пару раз его останавливали киевские дозоры. Тогда боярский холоп показывал личный знак Ярополка (сам Блуд решил не сказываться) – и дозоры расступались.
У лагеря Владимира (князь, как и предполагал Артём, к ночи отступил от Киева) Блуда остановили уже караульные новгородского князя. Им был предъявлен значок Владимира. Однако северяне (дозор был из новгородских ополченцев) проявили разумную осторожность: очень вежливо потребовали от боярина и его спутников сдать оружие.
Вои Блуда могли бы с легкостью порубить новгородцев, однако по знаку боярина послушно отдали мечи и луки.
Разоружив киевлян, новгородцы сразу перестали быть вежливыми и доставили киевлян не к шатру Владимира, а к собственному тысяцкому – новгородскому боярину Удате.
Уж как тот удивился, увидав своего давнего знакомого Блуда!
– Никак сдаваться пришел, княжий сын? – насмешливо проговорил Удата.
С Блудом у него были давние счеты. Торговые и даже личные. Блуд в свое время, пользуясь положением доверенного боярина Ольги, изрядно обдирал новгородских торговых гостей. А однажды три дня продержал людей Удаты в порубе – покуда не внесли выкуп.
Выкуп вносил сам Удата. В тот раз Блуд вспомнил, что отец его был самовластным моравским владетелем, и для пущей важности приказал величать себя князем.
Теперь, решил Удата, настало время расквитаться.
– Вяжите их, – велел новгородский тысяцкий.
Его вои, втрое превосходящие числом, накинулись на обезоруженных киевлян. И вновь Блуд велел своим не сопротивляться.
– Ты пожалеешь, новгородец! – пригрозил он Удате. – Твой князь шкуру с тебя спустит!
– Сначала я спущу ее с тебя! – мстительно посулил Удата. – Ну-ка разденьте его да уложите на колоду!
Однако наказать давнего обидчика Удате не удалось.
Полог вместительного шатра откинулся, и вошел Владимир.
Одно движение его бровей – и верные гридни мгновенно поставили Блуда на ноги и освободили от пут.
– Это враг мой, – недовольно проворчал Удата.
Не решившись, впрочем, помешать дружинникам Владимира. Да он бы и не смог.
– Это мой друг! – с нажимом произнес Владимир. Подошел вплотную к Удате, сгреб его за выю мозолистой рукой и прошипел в ухо: – И мой ключ от Киева! – И, оттолкнув тысяцкого от себя, произнес громко: – О том, что видели, – ни слова. Всех касается! Узнаю, что кто-то проболтался, – отдам ярлу Торкелю. Он мне давеча говорил, что хочет Одину особую жертву  принести.
И покинул шатер. Гридни окружили связанных киевлян и повели за князем, оставив вспотевшего от переживаний Удату и его ближников размышлять о том, что такое особая жертва  в исполнении ярла Торкеля, изрядно искушенного в медленном и очень неприятном умерщвлении человеков.
Когда Владимир забрал киевлян, многие из спутников Блуда решили, что попали из огня да в полымя, однако это было не так.
– Почему ты не велел привести тебя ко мне? – сердито спросил князь.
– Я сказал об этом.
– Они будут наказаны, – сурово произнес Владимир. – Прости, что так с тобой обошлись. За урон чести Удата тебе заплатит сполна.
– Пес с ним, – махнул рукой Блуд. – Я знал, что ты придешь вовремя.
– Я спешил, – сказал новгородский князь.
Он не оправдывался. Просто обозначил, что Блуд для него важен.
Блуд давно не видел Владимира и сразу отметил, как тот изменился. Возмужал. Стал еще более властным. Хорошо ли это? И не окажется ли так, что под Ярополком Блуду – лучше?
Они вошли в расположение Владимировой дружины.
– Развязать и накормить, – приказал Владимир, кивнув на спутников Блуда, а сам почти втолкнул Блуда в шатер и наконец, когда они остались вдвоем, задал главный вопрос:
– Ярополк мертв?
– Нет, – вздохнул Блуд. – Его очень хорошо берегли.
– Как можно уберечь от стрелы, пущенной в спину? – нахмурился князь.
– Братья Серегеичи, – сказал Блуд. – То ли сами догадались, то ли меня кто-то выдал. Они мне не верят. Если бы не Ярополк, они бы уже добрались до моего горла, – боярин с опаской потрогал кожу пониже второго подбородка. Будто почувствовал прикосновение железа.
– Эти – могут, – произнес Владимир с непонятной интонацией. – А что же Ярополк? Почему он им не верит?
– Потому что он верит мне. Я собираю для него злато. Я говорю ему, как лучше обустроить власть. И я умею говорить с Ярополком так, что он чувствует себя князем. А эти глядят на него так, будто силятся понять: как это у великого Святослава мог уродиться такой никудышный сын.
– Порой мне это тоже невдомек! – Владимир засмеялся.
– Ярополк – хороший князь, – возразил Блуд. – Печется о Киеве и о людях своих, укрепляет княжество.
– Хорошо укрепление! – недовольно бросил Владимир. – Червенские города отложились, север бунтует, Чернигов на сторону смотрит. А какой из брата моего полководец, всем ведомо. Вон печенеги у самого Киева стоят. Даже моих людей потрепали, которые за фуражом ходили.
– Те копченые, что близ Киева стоят, они – союзные. Хоть и озоруют, но в меру. Зато других печенегов они к Киеву не подпустят, – заметил Блуд. – А что полководец из Ярополка не очень, так у него прежде полководцев хватало. Иль забыл, княже, как от Люта бегал?
– Дерзкий ты, боярин, – недовольно проворчал Владимир. – Не боишься?
– Тебя – нет, – не раздумывая, ответил Блуд. – Вот брату твоему я бы такое не сказал, а ты за правду не осерчаешь. Да и знаем мы оба: кабы не отвадил я Ярополка от отцовых воевод, не стоял бы ты сейчас под Киевом. А что Ярополк – князь добрый, так и это правда.
– Что ж ты тогда мне, а не ему помогаешь? – и искренним интересом спросил Владимир.
– Потому что Ярополку он властью своей обязан, – откинув полог, в шатер шагнул Добрыня. – А ты, племянник, за власть его благодарить будешь.
– Буду, – согласился Владимир. – Но пока я только воев зря у стен киевских положил, а Ярополк как сидел на Горе, так и сидит. И не достать его нипочем.
– На Горе, верно, не достать, – согласился Блуд. – Однако, княже, я не для того рискнул к тебе самолично прибыть, чтоб в бессилии покаяться. Есть у меня мысль – как Ярополка из Киева вывести.
– Ратиться? – обрадовался Владимир. – Давай!
– Погоди, – вмешался Добрыня. – Ежели Киев на нас всей силой исполчится, как бы нам битыми не быть.
– Разве я сказал – ратиться? – усмехнулся Блуд. – Я сказал: из Киева вывести. А тебе, княже, я не битву обещал, а терем киевский. Вот терем ты и получишь. А дальше – как сам пожелаешь.
– Что ты задумал, боярин? – недоверчиво произнес Добрыня.
Он был достаточно умен, чтобы понимать: полностью доверять Блуду нельзя. Этот морав верен только одной стороне: той, где выгода.
– Да уж задумал! – хитро ухмыльнулся Блуд. – Тебе, воевода, понравится. Только ты уж не забудь после, кто вам ворота Киева открыл.
– Я от своих слов не откажусь, – резко бросил Владимир. – Говори, боярин, что придумал?

Глава двадцать седьмая
Бегство

– Что за глупость? – изумился Сергей. – Ты уверен, что ничего не напутал?
– Своими ушами слышал, – Славка даже немного обиделся. – Когда мы нынче из церкви с князем в Детинец ехали – толпа собралась. Не вои, так, холопы боярские да всякий неважный люд. Еще жрецы с ними были – из тех, что по дворам ходят да за плату обряды творят. Дорогу нам заступили и кричали всякое: мол, не хотим тебя, Ярополк, а хотим Владимира. Ну, я отроков кликнул, они живо проход расчистили. Железо в ход пускать не стали – кнутами обошлись. Проехали, а эти – следом. И потом у ворот Детинца тоже стояли и горланили. Варяжко хотел выйти да переловить смутьянов, но Ярополк не велел. Побоялся, что за них весь Киев вступится. Это ведь уже не впервой люд шумит. Многие недовольны. Зерно подорожало, по округе Владимировы вои шарят: грабят, безобразничают. Копченые тоже обнаглели, страх потеряли. Вот и решил князь наш, будто Киев – ненадежен. Это Блуд ему в уши надул: мол, взбунтуется народ, откроет ворота Владимиру… Так что уходит из Киева князь. Берет дружину, младшую и старшую, – и уходит. А Киев пусть сам как-нибудь от Владимира обороняется.
– Как же это? Куда же он уйдет? – У Сергея в голове не укладывалось, как можно бросить столицу и сбежать. Да еще по такому дурацкому поводу, как недовольство народа. Народ всегда недоволен. И всегда ворчит. И не настолько все плохо, чтобы бунт поднять. Город не осажден, продовольствие подвозят исправно, Владимир к стенам не подступает, но и не уходит. Ждет чего-то…
Теперь ясно – чего. Какой-нибудь глупости единокровного брата. Если Ярополк сбежит, Владимир спокойно войдет в Киев. И препятствовать ему не станут. Он как-никак сын Святослава, причем – старший. Имеет законное право. Сядет на стол киевский, отправит брата куда-нибудь в Переяслав или Любеч…
И это все, может, было бы и неплохо, но имелись две причины, которые серьезно беспокоили Сергея: лозунг «За старых богов!», под которым велась кампания Владимира, и скандинавское ядро Владимирова войска.
Эти пришли не Владимира на киевский стол сажать. Они пришли разграбить самый богатый город княжьей руси.
Владимиру, чтобы удержать власть, придется бросить им кость.
А кто поручится, что этой «костью» не станут бояре-христиане?
– И куда же намерен удирать наш храбрый Ярополк?
– В Родню, – ответил Славка.
– Это уже решено?
– Воеводы пытаются его отговорить. Но Блуд – за то, чтобы уйти, а остальных Ярополк не слушает. Велел готовить дружину к походу.
– Родня, значит? – Сергей задумался.
Родня – город сильный. И крепость исправная. Оборонять ее легче, чем обширный и беспокойный Киев. Народу там живет не очень много, так что бунтовать против Ярополка уж точно никто не будет. Отсидится Ярополк, а там, глядишь, и подмога откуда-нибудь подоспеет. Вот только – откуда? Кто придет на помощь проигравшему?
Впрочем, Сергей знал – кто. Византия. Этим сильная русь – ни к чему. Им нужно, чтобы русь грызлась меж собой, слабея и умаляясь. Фактически это они спровоцировали гражданскую войну. И будут ее поддерживать, помогая тому, кто слабее. Все равно кому. Хоть язычнику Владимиру, хоть христианину Ярополку. Сами, ясное дело, не придут. Подкупят кого-нибудь из таких же потенциальных врагов, как Киев. Разделяй и властвуй.
Вопрос в другом: чью сторону в этой распре следует принять Сергею?
А может, плюнуть на все и уехать на запад? Там нынче порядка не в пример больше, а позиции у «торгового дома Духаревых» крепки не только в пределах Священной Римской империи Оттона, но даже в папской Италии.
Отъезду его Владимир скорее всего препятствовать не будет.
Но – Киев?
Это ведь – родина…
– Вот что, Славка, беги-ка ты за Артёмом. Скажи: отец зовет.
– Что, прямо сейчас? – удивился Славка. – Так там же у нас сборы идут. Поход же! Я сам только на краткое время вырвался – тебя предупредить.
Сергей поглядел на сына в упор, произнес веско и властно:
– Сборы идут не у нас. Это князь бежит в Родню, а не мы.
– Но… – Славка растерялся. – Бать, я не понял: ты что, хочешь, чтоб мы присяге изменили? Как же можно князя своего бросить – в такое время? Это же на всех нас позор.
– Позор – бросить свой город и сбежать! – отрезал Сергей. – Князь, который только мыто собирает, а людей своих оборонять не хочет, это уже не князь, а разбойник. Пусть Ярополк бежит. Ты и Артём должны быть здесь. Я еще не принял решения. Хочу со всеми посоветоваться.
– Но если Артём не захочет прийти? – засомневался Славка. – Ты же его знаешь. Ему Святослав завещал беречь Ярополка.
– А Ярополку он завещал быть киевским князем, а не убегать из столицы, поджав хвост! Чтоб были здесь не позже полудня. Будет семейный совет. Всё!
Славка кивнул и выбежал из комнаты.
«Правильно ли я поступаю?» – подумал Сергей, прислушиваясь к себе.
Ведовской дар не ответил. Он остался там, на острове Хорса. Мир больше не двоился. Остался только один. Этот. Вроде бы помнилось что-то… Например, что некий князь именем Владимир – крестил когда-то Русь. Но это, верно, была другая Русь. Или – другой Владимир… Этот Владимир христиан гнал, а церкви рушил.
Однако Ярополку против него – не устоять. Слаб он против старшего брата. Встать за Ярополка скорее всего означает – погибнуть вместе с ним. Впустую. Что же делать?
Решать надо было умом, а не чутьем. И ошибиться было нельзя.

– Как же так можно, отец? – дрогнувшим голосом спросил Артём. – Мы же княжья русь. Кем станем мы – отступившись? Это же – как род предать…
– Это ты верно сказал, Артёмка, – внезапно подал голос Рёрех. – Род наш Русь киевская, глава наш – князь киевский, да только мы ведь – не челядь, не холопы обельные. Мы вольны выйти из рода, если пожелаем.
– Погоди, Рёрех! – перебил его Сергей. – Не так все. Не мы выходим из рода. Это Ярополк бежит из Киева. Бросает нас и бежит! Это он – изгой, не мы!
Рёрех крякнул, глянул одобрительно.
– Уел меня батя твой, – сказал он Артёму. – Коли глава рода бросает дом свой и домочадцев без защиты и бежит – какой он после этого – глава? Так что не сомневайся. Был ты русью – и остался. А князь наш – изгой. Даром что варяг природный. Это его Бог ваш ромейский подточил. Кто от Перуна отступится…
– Что ты болтаешь, старый? – сердито перебила Сладислава. – Христос – Бог истинный! Единственный! Он великую силу имеет! А Перун твой – кумир ложный! Бес! Деревяшка позлащенная!
Вопреки ожиданию Сергея, Рёрех не обиделся, а захихикал:
– Разве ж я сказал, что Христос твой слаб? Был бы слаб, не поклонялись бы ему ромеи и иные народы. Но таков он, вижу, что сильного сильней делает, а слабого слабостью искушает. Кто слабость победит – сам сильным станет. А кто не сумеет, тому горло перережут и кровушкой его ножки польют тому, кого ты, женщина, деревяшкой позолоченной обозвала.
– Кровью мучеников вера укрепляется! – с каменным лицом произнесла Сладислава. – Дух сильнее смерти!
Сергей с тревогой поглядел на жену. Он знал, как она упряма в таких вопросах. Очень не хотелось, чтобы они с Рёрехом поссорились. Тем более, в такой трудный час…
– Сильный дух, – уточнил Рёрех. – А слабый?
– Всё! – прекратил диспут Сергей. – Не будет никаких мучеников! Владимир нам не враг, а в Родню с Ярополком вы, сынки, не пойдете! Оставив Киев, он перестал быть киевским князем. Владимир – старший сын Святослава и править будет не хуже Ярополка. Да, он язычник. Но ведь и Святослав был язычником. А каким он был князем! А там, глядишь, вразумит Владимира Бог – так и покрестится.
Последнее было сказано для Сладиславы. А Сергей продолжал:
– Артём, поручаю тебе собрать наших людей, всех, кого удастся. Не забудь и тех, кто сейчас в дружине Ярополка. Они тоже в Родню не пойдут. Как только Ярополк уйдет, пусть те, кто умеет сражаться пеше, идут в город. Остальных, под присмотром опытных сотников, отправь оберегать наши деревни, что близ Киева.
– Не понял, батя, ты что же, хочешь сам Киев от Владимира удержать? – встрял Славка.
– Удержал бы – да не для кого, – буркнул Сергей. – Головой думай, сынок! Владимир в город войдет, а у него в войске – несколько тысяч нурманов да свеев. И все они только и мечтают – Киев разграбить.
– Тогда, бать, нам надо уходить, – убежденно заявил Славка. – Я видел, что они в Полоцке творили. Все богатые дворы вчистую разграбили, народу перебили множество. Они ж во Владимировом войске – основная сила. Кто их удержит? Уйдем хоть куда, в городок какой-нибудь. Там отсидимся, пока не схлынет.
– Предлагаешь – как Ярополк? – осведомился Сергей. – А может, сразу к печенегам уйти?
– Лучше – к уграм. Или вот – в Искоростень, к Свенельду. Он нам, считай, почти родич. Там точно отсидимся. У Свенельда тоже дружина есть… – Тут Славка сообразил, что его точку зрения, судя по всему, никто не разделяет, и смутился. – Это я так думаю, – завершил он и замолчал.
– Рёрех, а ты что думаешь? – спросил Сергей.
– Старый я – по лесам бегать, – усмехнулся старый варяг. – Да и хорошо мне тут. А еще я думаю: Владимир, коли он не совсем дурак, Киев грабить не даст. Кинет своим викингам кость: ромейскую слободу им отдаст или ляшскую. Но на Гору не пустит. Это ж теперь его город. Викинги у Владимира – главная сила, это да. Только вряд ли ему по нраву придется, если нурманы со свеями им вертеть-крутить будут. А как ему викингов укротить? Только другой силой. И сила эта – мужи киевские, такие вот, как твой батя. Если они за Владимира встанут, так это будет сила посильнее нурманской.
– Артём?
– Славка правильно сказал, – не желая обижать младшего брата, произнес Артём. – Но и Рёрех верно говорит. А я от себя добавлю: у Владимировых нурманов и свеев меж собой единства нет. Как только они решат против воли Владимира пойти, так сразу из крепкого кулака превратятся в пальцы растопыренные. Да ты ведь, батя, и сам все знаешь. И все решил. Верно?
– Конечно, решил, – согласился Сергей. – Но посоветоваться все равно надо. Вдруг мое решение – неправильное.
Все, даже Сладислава, рассмеялись. Надо же – пошутил глава рода.
А Сергей не шутил. Он так до конца и не уверился, что остаться в Киеве – это хорошая мысль. Он очень хорошо помнил, как обошелся Владимир с Роговолтом. Если же станет известно, что Сергей участвовал в сговоре Рогнеды за Ярополка, не обидится ли Владимир? Не забудет ли о том хорошем, что сделал для него Сергей?
Есть такое свойство у князей: забывать добро, если им это выгодно.

– Не дело это, Артём, – вздохнул Варяжко. – В трудный час хочешь ты оставить своего князя.
– А бежать из родного города – это дело?
Артём устал. Устал спорить. Устал уговаривать. В последнее время совсем чужим стал ему Ярополк. Советов не слушал, глядел – как на врага.
– Тоже не дело, – согласился Варяжко. – Думаешь, мне охота в Родню идти? Я тут к гадателю ходил… Выпало: без меня вернется Ярополк в Киев. Однако ж – вернется. Вот я и иду.
– Да ну его, гадателя! – Артём положил руку на плечо друга. – Забудь, Вольг!
Редко кто называл варяжского княжича родовым именем. Он сам выбрал судьбу. Принял новое имя.
– И зачем ты вообще к гадателю ходил? – произнес Артём. – Хотел бы судьбу узнать – шел бы на наше подворье. У нас в одном доме – три ведуна. Один – по звездам читает, другой – и вовсе родич твой. А батя мой, сам знаешь, за Кромкой ходил – словно мы с тобой – по Дикому Полю.
– Не пойду, – мотнул головой Варяжко. – Ты ж сам сказал: отец тебе запретил ехать в Родню. А ну как и мне Рёрех запретит? Он – старший. Не послушаю его – пращуры от меня отвернутся. А я Ярополка бросить не могу. Это ж как… Коня боевого бросить. Не могу. А ты – оставайся. Хочешь, я сам князю об этом скажу?
– Нет уж! – отрезал Артём. – Однако – спасибо, брат! Береги себя. И знай, что в роду нашем тебя всегда примут.
Сжал ладонями мощное предплечье варяга, повернулся и зашагал по галерее к княжьей палате.
Варяжко проводил его взглядом, утер кулаком непрошеную слезу и зашагал к леснице. Надо было собираться в дорогу.

Трудный разговор с князем на деле оказался легким. Ярополк, узнав, что Артём от него уходит, не удивился. И не опечалился. Будто ждал.
Отпустил легко. Даже посулил наградить за верную службу. Артём отказался.
Имя Блуда названо не было, но моравский боярин будто незримо присутствовал в палате. И довольно усмехался.
На подворье Детинца Артёма уже ждали те гридни, что присягали дружинниками ему или отцу. Артём предложил им выбор: остаться в Киеве вместе с ним – или идти прямо под руку Ярополка. Князя никто не выбрал. Неудивительно. Артёму верили больше. К тому же у многих в Киеве дворы, семьи…
Детинец кипел: шли сборы к походу в Родню. Разбирались с имуществом вои, носились взмыленные холопы: грузили княжье добро, еду и фураж. Обоз собирался немаленький.
Артёмовы вои в общей толчее были – на особицу. Уже не свои – чужие.
С ними был и Славка. Со Славкой – Антиф. Как и все – с вещами и заводной лошадью.
– Возьмешь меня, воевода? – спросил он.
– Возьму, – не раздумывая ответил Артём.

Глава двадцать восьмая
Роковая ошибка Ярополка

К Родне дружина Ярополка подошла уже под вечер. Завидев знакомые стены старинной крепости, Ярополк вздохнул с облегчением. Не верилось, что дошли. Все время боялся: вот сейчас покажется на окоеме рать Владимира…
Бог сохранил: дошли.
Ярополк оглянулся. Далеко растянулось его воинство: стрелищ на десять. Стена пыли висела над трактом. В пыли этой не разглядеть было сотни телег войскового обоза. Но самое дорогое Ярополку было совсем близко. Два возка. В одном жена любимая. В другом – казна княжья: сокровища, добытые Олегом, Игорем и Святославом; богатства, собранные бабкой Ольгой и самим Ярополком. Не все, конечно. Многое, очень многое пришлось оставить… Да и самое главное, Киев, град стольный, с собой не увезешь.
Но, даст Бог, еще вернется Ярополк в Киев. Во все стороны света разосланы гонцы. Главное – выждать. Не удержит Владимир своих нурманов. Этих – не взнуздать. Уйдут. А если напоследок еще и Киев разграбят, тогда Владимиру и вовсе опоры не будет. Отсиживаться в Родне – хорошо. Место – исконное. Поговаривали даже, что град этот, на слиянии Роси с Днепром, – подревнее стольного Киева. Так или нет – неведомо, но крепость сильная. Штурмом такую не взять. И измором – не взять. В обозе у Ярополка припасов – на полный год.
Ярополк привстал на стременах, глянул поверх шлемов передового дозора.
Ворота Родни были гостеприимно распахнуты. Малая городская дружина вышла из города – встречать. Ярополку даже показалось: среди родненских воев он видит боярина Блуда, посланного подготовить город к прибытию князя.
Все же хорошую мысль подал ему Блуд – в Родню уйти. Ее и оборонить легче, и бунта можно не бояться. Горожан здесь меньше, чем у Ярополка – воев.
Дошли. Даже и не верится…

* * *

– Главное – чтобы они испугались, – напутствовал племянника Сигурд. – Это первая задача. Самая важная. Они должны поверить, что ты атакуешь всерьез. Если догадаются, что твоя атака отвлекающая, ты пропал. Не быть тебе конунгом, Олав. Ты понял?
– Понял, дядя, – солидно ответил юный нурман. – Не сомневайся. Они испугаются.
– Всем понятно, что надо делать? – Сигурд обвел строгим взглядом подвластных ему хёвдингов, вождей нурманского воинства, отданных под его начало Владимиром. Примерно четверть своего войска. Остальные: свеи Дагмара, большая часть княжьей дружины, разноплеменное ополчение, примкнувшие к Владимиру дружины из занятых городов – остались под Киевом. Четыре тысячи нурманов: собственные хирдманны Сигурда, хирдманны раненого при штурме Киева ярла Торкеля – и вольные викинги, пришедшие не столько к Владимиру, сколько – к сыну конунга Трюггви.
И еще – конная дружина подтысяцкого Путяты. Пять больших сотен конницы. Эти сейчас – отдельно от остальных, прячутся в роще примерно в тысяче двойных шагов от большой дороги. Но поспеют они вовремя. В Путяте Сигурд был уверен.
– Если все понятно, идите к своим людям, – Сигурд махнул рукой, отпуская вождей.
– Лунд, погоди! – окликнул он своего ближнего сотника.
– За Олава ответишь головой, – понизив голос, произнес ярл. – Он молод. Может увлечься. Тогда ты его остановишь. Я даю тебе лучших хирдманнов. Конница Путяты прикроет ваш отход. Для тебя главное – чтобы Олав вернулся целым. Хоть полхирда положи, а его – выведи.
– Я его выведу, ярл, не тревожься, – пробасил Лунд. – Воинов у Ярополка много, но порядка нет. Да и сам Ярополк… Разве это вождь? Готов поспорить: он даже драться не станет. Сразу под защиту стен побежит.
– Хитрость Одина и мощь Тора да принесут нам победу! – заключил Сигурд. – Сбереги Олава! Но не переусердствуй. Это должна быть его победа. Все должны видеть, что это его победа, что он – любимец богов, настоящий конунг!
– Я все сделаю, ярл, – спокойно ответил Лунд. – Я тоже хочу вернуться домой.

* * *

…Дошли, даже не верится. Ярополк придержал коня, подождал, пока с ним поравнялся возок с женой, наклонился, откинул занавеску:
– Вот и все, моя кесаревна, – по-ромейски произнес он, улыбаясь. – Ужинать будем в Родне. Что пожелаешь, моя…
Хриплый рев боевого рога перебил ласковую речь князя. Мгновенно распрямившись, Ярополк оглянулся на звук…
И увидел, как справа, из-за береговой рощи, один за другим, выходят хищные нурманские драккары.
Ярополк облегченно вздохнул. Пусть себе. Пока подойдут, пока высадятся, русь его уже будет в крепости.
Но тут рог загудел снова, и сердце Ярополка екнуло: слева, из густо обросшего орешником оврага показались круглые гребенчатые шлемы. Викинги!
Закричали, засвистели сотники и десятники. Дружинники поспешно вздевали брони, перестраивались для боя…
Викинги бежали быстро и ровно, плотным строем, ощетинившись копьями, прикрываясь щитами.
Ярополк не смог сразу определить, сколько их. Казалось – очень много.
Полетели первые стрелы. Северяне сбились еще плотнее. Если кто из них и упал, то разглядеть это было трудно. Густая пыль поднималась над дорогой, мешая видеть и целить.
Часть дружинников спешилась, торопливо выстроила щитную стену. Остальные принялись метать стрелы. Чья-то сотня конная сорвалась с места с намерением обойти врага с фланга…
Ярополк вспомнил, что он – князь, старший над всеми, и сдернул с пояса рог…

– Князя! Защитим князя! – закричал Варяжко.
Его тысяча прикрывала возы с зерном. До головы колонны – полтысячи двойных шагов. За пылевым шлейфом, в сумерках, он мало что мог разглядеть, но призывный глас княжьего рога не оставил ему выбора. Князь позвал, и Варяжко, бросив обоз, кинулся на выручку Ярополку.

Олав бежал вместе со всеми, в первом ряду. Он был без щита – от стрел его прикрывали хирдманны, бегущие слева и справа.
Впереди, в клубах рыжей пыли, возник строй русов. Олав бешено закричал. Хирд за спиной подхватил клич, и этот звук будто ударил Олава в спину. Он рванулся вперед, на два прыжка опередив остальных. Рус, на которого он налетел, замешкался от удивления – не ожидал, что противник окажется ему по плечо, – и потому Олав с легкостью поднырнул под копье и полоснул мечом по ноге руса, пониже края кольчуги. Рус повалился на бок, сильно толкнув соседа. Тот, удерживая равновесие, на пол-ладони опустил щит… Брошенное копье воткнулось ему точно меж ключиц и швырнуло назад, на вторую шеренгу.
Олав, не теряя времени, проскочил внутрь строя и принялся рубить и резать русов. Это оказалось совсем легко, потому что в тесноте, меж высоких щитов, маленький Олав совсем потерялся. Сначала он работал одновременно мечом и топором, потом топор увяз в чьей-то ноге, и Олав взялся за нож. Ножом работать оказалось еще удобнее…
Викинги хлынули в образовавшуюся брешь, круша киевских гридней, как крушит ребра вошедший в тело турий рог. Сравниться с ними в пешем бою могли только варяги, но в ближней дружине Ярополка их было немного.
Пыль стала еще гуще, совсем скрыв от князя место боя. Но по тому, как все ближе и ближе раздавались яростные крики, он понял, что еще немного – викинги будут здесь. Княгиня!!!
– В крепость! – закричал Ярополк, хлопнув возницу по спине плоской стороной меча. – В Родню гони!
Возки сорвались с места и, грохоча по ухабам, покатились к Родне. Возницы, которым тоже очень хотелось спастись, безжалостно нахлестывали лошадей…
– Задержите их! – напрягая горло, выкрикнул князь и, сопровождаемый пятью сотнями личной охраны, поскакал вслед за казной и супругой.
Остальная часть авангарда спешилась (при такой видимости стрелять – пустое дело) и бросилась на помощь тем, кто рубился с нурманами…

Лунд не поспевал за своим подопечным. К счастью, не он один. Русы тоже не поспевали. Лунд не видел сына конунга, зато видел его работу: то один, то другой киевлянин с воплем валился на своих соратников. Но Лунд все равно старался не отставать. Он бросил бесполезный щит, в котором застряло чужое копье, и теперь ловко орудовал двумя топорами, рубя в первую очередь тех, кто был занят боем с другими.
От тех же, кто намеревался достать самого Лунда, нурман уходил. Или его прикрывали другие хирдманны. Однако и в пляске железа Лунд оставался очень внимателен к тому, что происходило вне сечи. Он не упустил и удаляющийся грохот возков, и приближающийся гулкий топот тысяч копыт. К русам пришла подмога.
Гридни Варяжки целили ударить викингам в спину…
Но тогда викинги были бы уже не викингами.
В считаные мгновения хирд перестроился и принял выскочивших из серой мглы киевлян во всеоружии.
Скандинавы были одними из немногих, кто был способен выдержать в пешем строю удар латной конницы. Гридь накатилась – и откатилась. Киевляне предпочли не лезть в ближний бой, а стрелы метать издали.
Варяжко, потерявший коня в первой атаке, но сам невредимый, решил, что главная задача достигнута. Князь отошел к крепости (кольнула мысль: Святослав бы не ушел – бился вместе с дружиной), хирд остановлен и связан. Хотя добить нурманов вряд ли удастся – темнеет.

Первыми к растянувшемуся обозу киевлян подоспели всадники Путяты. Они вихрем промчались мимо возов, сбивая стрелами тех, на чьих головах были шлемы. Не такая уж сложная задача, потому что большая часть гриди ускакала в голову колонны.
Затем подоспели основные силы Сигурда. Нурманы били всех подряд, кроме возниц. Этих понуждали разворачивать возы и гнать их прочь от Родни. Сигурд опасался: киевляне сообразят, что происходит, бросятся в атаку. Случись это, Сигурд вряд ли сможет отбиться – у него было втрое меньше людей, чем у Ярополка. На этот случай у него тоже был план: возы сжечь.
Жечь не пришлось. В сгущающихся сумерках, в отсутствие князя, не зная численности противника, воеводы Ярополка не решились на контратаку. Они еще не поняли, чем грозит потеря обоза.
Когда совсем стемнело, дружина Ярополка отступила в крепость. Враги остались снаружи. Киевляне наконец почувствовали себя в безопасности. Ворота Родни закрылись.
Ловушка захлопнулась.

* * *

– Сын твоей сестры будет великим конунгом, – сказал Сигурду Лунд. – Он первым бросился на врага и разбил строй русов. Он храбр, как сам Тор.
– Надеюсь, ему ты об этом не сказал? – поинтересовался Сигурд.
– Нет, ярл. Но ему скажут другие. Все видели, как он бился. Кое-кто говорит, что видел рядом с ним валькирию, которая отводила удары русов.
– А ты – видел?
Лунд усмехнулся.
– Нет, – сказал он. – Валькирии я не видел. Но я скажу, что видел, потому что это полезно, когда воины верят, что их вождю благоволит сам Один.
– Раз так, то будет справедливо выделить ему не три, а пять частей добычи, – решил Сигурд. – Думаю, никто не станет возражать. Жаль, что мы не смогли взять казну киевского конунга.
– Думаю, она так и так достанется нам, – рассудительно произнес Лунд. – Надо только подождать. Не думаю, что русы много навоюют – без жратвы.

Глава двадцать девятая
Владимир в Киеве

Владимир вошел в Киев на следующий день после ухода Ярополка. Его впустили, потому что он поклялся Перуном и Сварогом, что губить горожан не станет.
Слово сдержал. Сдержал также и нурманов, которых привел с собой. Часть из них поселил в Детинце, часть – за городскими стенами. Грабить не разрешил, а чтоб воины не роптали, раздал большую часть того, что осталось от Ярополковой казны. Самым надежным пообещал земли и холопов. Потом. Когда их распря с Ярополком закончится.
Наиболее воинственных Владимир отправил к Родне. Пустил слух (отнюдь не ложный) что большую часть казны Ярополк забрал с собой.
Новгородский князь вел себя скромно. Поселился в кремле, но не в княжьих палатах, а в тех, где раньше жила княгиня Ольга. Удивившимся такому выбору сказал, что он пока что – не князь киевский. Пусть боги рассудят, кому быть здесь князем: ему или Ярополку.
А чтоб боги не сомневались, кого выбрать, велел разобрать кремлевскую церковь и поставить на ее месте пятерых идолов: Перуна, Сварога, Дажьбога, Стрибога и Мокошь.
Слух о том, что сказал Владимир, и о поставленных им кумирах быстро распространился по городу. У Владимира сразу прибавилось приверженцев. Скромность нового князя и его верность отчим обычаям народу киевскому пришлись по душе.
Однако Гора отнеслась к новгородскому князю осторожно. Среди киевской знати было много христиан. Впрочем, открыто выказывать недовольство никто не рискнул. Богатым обитателям Горы было что терять.
Так и жили. То ли с князем, то ли – сами по себе. Вече киевское присудило (не без подсказки Добрыни) – Владимира и его войско кормить. Определили, сколько зерна, мяса и пива положено ежедневно на каждого воя. Получилось немало. Ярополку меньшую подать платили. Однако не кормить – нельзя. А ну как сами возьмут?
Чтобы облегчить бремя, легшее на киевлян, Владимир отправил своих на полюдье. Старшим, назвав воеводой, поставил Волчьего Хвоста. Его в киевских землях знали, и он тоже знал, где какие погосты и сколько с кого можно взять.

Первое время Сергей ждал, что Владимир позовет его к себе. Его и сыновей. Однако посылов от новгородского князя не было. Впрочем, Владимир не позвал не только Сергея. Он не приблизил к себе никого из киевских лучших людей, кроме Волчьего Хвоста, который ушел к Владимиру еще до осады.
Осторожничал Владимир. Союзники против Ярополка ему сейчас были не нужны. Он и так был сильнее. И приближать к себе кого-то раньше времени не хотел. Чтоб никто в Киеве не мог сказать, что Владимир кому-то обязан хоть частью победы. Хватит одного Блуда. Про Блуда, впрочем, никто не знал. Тем более, что боярин сидел сейчас в Родне, в месте с Ярополком.
Стольный град Киев ждал, чем кончится братская распря, а Владимир, хоть и жил в Киеве, городом не повелевал и к присяге киевлян не звал. Единственное, что сделал: на год освободил всех новгородских купцов от мыта. Кое-кто уговаривал князя поднять пошлину ромеям, но Владимир по совету Добрыни делать этого не стал. Обижать ромеев, не разобравшись с Ярополком, было бы неумно. Пусть сначала падет Родня…

Глава тридцатая
«Владимир зла не учинит»

Родня продержалась десять месяцев.
Осень, зиму и весну.
Все это время вокруг крепости стояли вои Владимира. В основном – нурманы и свеи. Киевская зима не напугала северян. Они обустроились основательно. Окружили город-крепость валами, для себя вырыли землянки, для больных, слабых и вождей соорудили дома. Многие из тех, кто был на юге впервые, дивились: в землянках этих оказалось теплей, чем в длинных домах – на родине. А было бы холодней – тоже не страшно. Холод викингов никогда не пугал. Лишь бы мяса и пива было вдосталь.
Мяса и пива хватало. Девок – тоже. И злато-серебро в кошелях позвякивало: Владимир выдал каждому долю от обещанной платы. Не всю, понятно, ведь Ярополк был еще жив. Но на то, чтобы покупать хорошие вещи на киевском торжище, – хватало.
Викинги и покупали. Шелк здесь стоил втрое дешевле, чем дома. Стеклянные сосуды – вдесятеро. Осаждать крепости викингам было не впервой, но такая хорошая осада выпадала нечасто. Не надо было бояться, что войско местного конунга ударит в спину. Они сами были этим войском. Вылазки защитники Родни делали очень редко. А с середины зимы и вовсе перестали показываться за воротами. Били иногда со стен, но до валов было слишком далеко, а ближе осаждающие не подступали. Зачем? Рано или поздно измученные голодом защитники сами откроют ворота. Или сдадутся – или кинутся в самоубийственную атаку. Но второе – вряд ли. Голодные много не навоюют.
А голод в Родне был – лютый. Такой, что и много лет спустя говорили люди: «Беда, как в Родне».
В городе не осталось ни крыс, ни ворон. Большинство жителей города умерли еще зимой: княжьи дружинники по приказу Блуда выгребли у них все запасы. К весне зерна осталось – чуть. Кое-как сохранили сотни две коней. Их отстоял Варяжко. На крайний случай. Если князю придется бежать из города. Сохранили также и двух коров – для князя, княгини и Блуда.
Весной дружина ела конину и перелетных птиц, которые неосторожно пролетали над городом слишком низко.
К лету припасы закончились. По ту сторону стен зеленели посевы, поспевали ягоды, играла в реках рыба, в камышовых плавнях гнездились птицы. Хороший стрелок за день мог бы набить столько пернатой дичи, что двадцатерым хватило бы на три дня.
Но все это живое богатство было для запертых в крепости не ближе, чем луна в небе. Вокруг стен окопались враги, на воде стояли драккары и лодьи Владимира. Ждали, когда голод откроет им ворота неприступной крепости.
Однако в начале лета у Ярополка появился проблеск надежды. От Владимира пришли переговорщики. Владимир хотел встретиться с братом. Помириться.
Договариваться о встрече в Киев поехал Блуд. Вернулся через седмицу, сытый и довольный. Договорился. Ярополка ждут в Киеве. На переговоры.
– Слово даю: Владимир тебе зла не учинит! – обещал Блуд. – Все порешите миром.

– Не ходи! – молила Ярополка Наталия. – Не ходи, муж мой! Не ходи к нему! Он убьет тебя!
– Что ты такое говоришь? – Ярополк обнял жену, привлек к себе с нежностью. – Не может того быть. Брат меня на переговоры зовет. Блуд с ним договорился. Главное – чтоб я признал его старшим. Тогда дадут нам земли какие-нибудь. Я хочу Новгород попросить. Или Полоцк. Будем жить с ним по-доброму.
– Хорошо бы так, – по гладкой щеке княгини медленно ползла слезинка. – Только я все равно боюсь. Зачем ему тебя в живых оставлять? Ты – угроза ему. И сын твой… – Наталья коснулась округлившегося живота. – Убьет он тебя. Или искалечит. Ослепит… Или – еще как-нибудь.
– Не убьет, – Ярополк наклонился, поймал губами слезинку, поцеловал жену в уголок рта. – У нас не Константинополь. У нас братья не убивают братьев. И не калечат. Я присягну ему – и все. – И, с ожесточением: – Нет у меня другого пути, голубка моя! Гридни мои уже коней своих доедают. Еще неделя – и мы с тобой голодать начнем. А тебе голодать нельзя, ты дитя носишь.
– А может – к печенегам уйдем, как Варяжко предлагал? – робко предложила Наталья. – Кажется мне: Варяжке верить можно.
– Варяжке – можно, а копченым – нет! – отрезал Ярополк. – Я скорей нурману поверю, чем печенегу. Кабы я к ним с войском крепким пришел, тогда – другое дело. А с малой дружиной и большой казной – лучше уж сразу горло перерезать. Хоть умрешь быстро.
– Самоубийство – грех, – на всякий случай напомнила Наталья. – В Царствие Божие самоубийцам пути нет.
– Да не собираюсь я горло резать, – с досадой произнес Ярополк. – Это я – к тому, что Владимиру у меня больше веры, чем тестю Варяжки. Так что все договорено. И решено. Завтра еду в Киев.
– Я не хочу тебя отпускать! – Наталия прижалась к нему крепко, обняла… Будто и впрямь могла удержать.
– Коли так… Хочешь – вместе поедем? – неожиданно предложил Ярополк. – Пусть видит Владимир, как я ему доверяю.
– Хочу! – не задумываясь, ответила Наталия.
Ехать в Киев страшно. Но еще страшней – остаться в голодающей Родне без мужа. Без защиты… Каждый час ждать: не принесут ли страшную весть?
А убьют Ярополка – ей ведь тоже не жить. Она ребенка его носит. Сына.
Наталья была твердо уверена: будет сын. Так ей привиделось в молитвенном бдении. Если будет…

– Не езди, княже! – в последний раз, уже у самых ворот, попросил Варяжко. – Давай сделаем по-моему. Выйдем сейчас из ворот – и ударим. Малой дружиной пробьемся в Степь. Хан Илдэй нас укроет. За золото купим печенежских воев, нурманов тех же. Я отца о помощи попрошу – он за Роговолта на Владимира в обиде. Тысяча природных варягов, десять тысяч степняков… Уйдем, княже! Сейчас уйдем! Другого раза не будет!
– Нет! – не колеблясь, ответил Ярополк. – Мы едем в Киев. Ты, если хочешь, – уходи в Степь. Когда я уеду, Сигурд осаду снимет. Вои его с нами в Киев пойдут. Тебе никто не помешает.
– Не хочешь в Степь, тогда позволь хоть с тобой поехать! – почти жалобно попросил Варяжко.
– Нет, – покачал головой князь. – Родню на тебя оставляю. Всех, кто жив остался. Позаботься о них! – Надел на голову золоченый княжеский шлем и крикнул властно: – Отпирайте ворота! Я иду!
По ту сторону ворот его ждали. Нурманы Сигурда и конные гридни Владимира. Числом – не менее двух тысяч.
Не успел Ярополк выехать – и сразу оказался в окружении врагов.
Екнуло сердце: сейчас налетят, порубят. Сотни полторы изможденных голодом дружинников на отощавших конях – не защитят. Не за себя испугался – за Наталию. Что с ней будет?
Но – обошлось.
Никто не напал. Сигурд был вежлив. Предложил перекусить перед дорогой.
Князь хотел отказаться, но вовремя вспомнил о своих голодных гриднях – и согласился.
В шатре нурманского ярла князя усадили на почетное место. Княгиню – одесную. Сигурд сам поднес рог с медовым вином. Себе налил из того же кувшина: чтоб не думал Ярополк, что вино может быть отравлено.
Кушали дичь, рыбку, рассыпчатую кашу. Сигурд извинялся за простое угощение, а князь с княжной уж и забыли, какова на вкус свежатина.
Сигурд представил племянника: мол, сын конунга и будущий конунг Нурланда.
Ярополк покивал благодушно. Вспомнил, что сам стал князем едва ли не в те же года, что и племянник Сигурда.
Покушав, сели на коней и отправились дальше. Как-то так вышло, что дружинников от Ярополка оттеснили. Теперь вокруг него ехали люди Сигурда. И сам Сигурд.
Так, тесным строем, уже под вечер, они и въехали в Киев. В воротах стояли люди Владимира. Ярополка никто не встречал, никто не приветствовал. Город казался чужим.
Но не разграбленным. Это радовало.
На Горе стражу несли тоже люди Владимира. Ни одного знакомого лица.
В Детинце Ярополка встретил Блуд. Радостный, возбужденный. Сказал, что Владимира нынче в Детинце нет, и вернется поздно. Однако это не страшно. Переговоры братьев вполне подождут до утра. А князю с княгиней неплохо бы передохнуть с дороги.
Ярополка с княгиней проводили в терем. В княжьи покои. То, что Владимир не занял их, а оставил брату, показалось Ярополку важным знаком и так ему понравилось, что он не стал настаивать, чтобы стражу у дверей несли его дружинники. Он лишь спросил: хорошо ли устроят его гридней? Блуд заверил, что очень хорошо. Пусть Ярополк не беспокоится.
И Ярополк послушно отринул тревоги. Он надеялся на лучшее и благодарил Бога. Хотел пойти помолиться в домашнюю церковь, но оказалось, что оставленные на страже свеи не разумеют правильных слов, а их языка Ярополк не знал. Свеи же дали понять, что выпускать Ярополка из покоев не велено. Тот, что потолковей, знаками показал: для его, Ярополка, безопасности. Мало ли… Обидит его кто-нибудь по незнанию. Нехорошо выйдет. А князь со стражников спросит.
По крайней мере так истолковал жесты свея Ярополк. То, что его не выпускают, не очень обеспокоило князя. Меч у него не отняли, говорили вежливо, с почтением.
Ночь прошла спокойно.

* * *

Весть о том, что Ярополк – в Киеве, принес Славка. Услышал, как болтали об этом Дагмаровы свеи в харчевне. От них же Славка узнал, что Ярополк приехал без дружины. Но зато – с княгиней. На переговоры.
– Слышь, братец, а ты ничего не перепутал? – усомнился Артём.
Ярополк сидел в Родне уже десять месяцев, а это означало, что выковырять его оттуда Владимиру не по силам. Еще Артёму было известно, что многие из нурманских вождей настроены покинуть Гардарику и двигаться дальше, в Византию. Там на воинов-чужеземцев всегда был хороший спрос. Держало их только то, что Владимир не спешил расплачиваться с союзниками. Понимал: такие, как ярл Торкель, получив деньги, тут же уйдут. И хорошо, если не разграбят что-нибудь напоследок. А пока жив Ярополк, отпускать нурманов Владимиру – не с руки. Далеко не все в Киеве желали его – князем. Многие склонялись к тому, что под Ярополком – привольнее. Тем более Ярополк был – свой, а Владимир, хоть и сын Святослава, а все равно чужой, новгородский. Не нравилось и то, что купцы новгородские теперь шли впереди киевских. И в караванах, уходивших вниз по Днепру, теперь было больше северян, чем южан.
Владимир как мог старался не раздражать Киев. Он даже христиан почти не утеснил. Опасался бунта. Пока в Родне сидит Ярополк, пусть – в осаде, но живой, Киеву есть из кого выбирать.

– Ничего я не перепутал! – заявил Славка. – Сам приехал. И княгиню привез. Не веришь – проверяй!
– Точно – на переговоры? – усомнился Артём. Может – пленником?
– Вроде нет. Свеи говорили: он при оружии ехал. На переговоры.
– Дурень! – сердито сказал Артём. – Какие переговоры могут быть у кота с мышью!
– Дурень, – согласился с сыном Сергей. – Владимир его уберет.
– Думаешь, отправит куда-нибудь в дальнее княжество? – с сомнением произнес Артём.
– Нет. Совсем уберет. Пока Ярополк жив, Киев может выбирать между ним и Владимиром. Владимиру это ни к чему.
Артём это и сам знал.
– Что же делать?
– А что можно сделать? – задумчиво произнес Сергей. – И нужно ли?
– Я так не могу, отец, – серьезно произнес Артём. – Один раз я его оставил… но теперь…
– Надо собрать наших, – предложил Славка. – Надо дать знать Киеву, что Ярополк вернулся. Соберем старую дружину, пойдем в Детинец. Пусть видит Владимир: мы – за Ярополка! Надоели уж его нурманы и новгородцы. Наглые! Ведут себя будто мечом город взяли! Зря мы с тобой, брат, к Владимиру в дружину не пошли. Сейчас бы точно знали, что да как. Верно, бать?
– Не верно, – покачал головой Сергей. – И ходить в терем я бы тебе, Артём, не советовал. Ничем ты Ярополку не поможешь. А если соберешь воев – за него драться, то только людей погубишь. С Владимиром надо было драться, когда он у стен наших стоял. Теперь – поздно. Не быть больше Ярополку князем киевским.
Уговорил Сергей сыновей. Почти уговорил. Но тут в ворота его подворья постучал нежданный гость. Варяжко.

– Сбежал я, – мрачно сообщил исхудавший и осунувшийся Варяжко. – Из Родни. Ярополк меня с собой не взял, так я со стены спустился, через нурманский стан прошел.
– Трудно было? – поинтересовался Славка.
– Трудновато. Это потому что – днем. Ночью через такие дозоры отару овец провести можно. Да я и днем просочился. Коня увел и наших, что с князем пошли, догнал. Князя у них уже забрали. А что делать? Нурманов – десятеро на одного. С нашими гриднями я в Киев и пришел. Что воевода – не сказался.
– А дальше? – спросил Славка.
– Дальше – в Детинец пришли. Князя – в терем, а нас в дружинном доме заперли. Никому никуда. Сразу предупредили: кто захочет уйти, дальше дверей не уйдет.
– А как же ты ушел? – спросил Славка.
– Да примерно как ты в Полоцке, – усмехнулся Варяжко. – По нужде попросился, да караульщиков своих, нурманских отроков, в нужник и спустил.
– Убил? – уточнил Славка.
Варяжко покачал головой:
– Убил бы – их бы хватились. А так… Я их в ту дыру спихнул, откуда дерьмо вычерпывают. Да только жаловаться они вряд ли побегут.
– Почему так думаешь? – спросил Славка.
– Потому что – видел. Они, как вылезли, тревогу поднимать не стали, а сразу к колодцу – отмываться. Это, парень, дело такое: от дерьма-то отмыться можно, а от этакой славы – никогда. Сам подумай, что будет, если они все как есть расскажут. С какими прозвищами им потом до конца дней ходить?
– Молодец! – похвалил Сергей. – Соображаешь! А теперь поведай нам: для чего Ярополк в Киев явился? Что ему в Родне не сиделось?
– Голод, – лаконично ответил Варяжко. – Еще неделя – и последних коней съели бы.
И Варяжко вкратце поведал о том, как они потеряли обоз. И как сидели в Родне, подъедая накопленные жителями припасы и ожидая помощи неизвестно от кого. И как Блуд взялся договориться с Владимиром, а Ярополку очень хотелось поверить, что с братом можно договориться.
– Я ему говорил: давай уйдем в Степь, к печенегам! Ни в какую. Что теперь делать – ума не приложу. Подскажи, воевода!
Сергей молчал. Трудно. Одно дело – объяснить сыновьям, которых сам и воспитал, которые понимают и мыслят почти как ты. А совсем другое – такой вот Варяжко… Для которого преданность, честь, долг – выше рационального. Выше естественного движения вещей. В том числе – выше собственной жизни.
Ярополк сам выбрал свою судьбу, когда из всех своих бояр приблизил Блуда. И сам привел себя к нынешнему положению. Он был виновен во многих бедах… Все, кто умер с голоду в Родне, все, кто погиб впустую, защищая князя, которого не стоило защищать, – погибли из-за него. Но если сейчас бросить Ярополка в беде… Это – на всю жизнь. Навсегда. Смерть Ярополка от руки брата пятном ляжет на всех, кто мог бы эту руку удержать… Но даже не попытался.
И представилось Сергею, что не Варяжко сейчас перед ним, а сам Ярополк. Просит – помоги! Что ему сказать? Сам виноват, сам и расхлебывай? А ведь Ярополк совсем еще молодой. Как Славка…
И Сергей понял, что не сможет сказать: нет. Ведь речь идет не только о жизни потеряшего стол князя. Речь идет о самом Сергее, о его сыновьях, которые никогда не простят себе, что послушались отца и бросили своего князя… Один раз – уже послушались… И легла трещинка между отцом и сыновьями. Второй раз…
– Что ж, – негромко произнес Сергей. – Ярополк поступил глупо. А если переговоры ведет Блуд, то кончатся они для Ярополка худо.
Братья и Варяжко согласно кивнули. Всё, что делал Блуд, неизменно оборачивалось для Ярополка бедой.
– Глупо помогать тому, кто проиграл, – сказал Сергей. – Но не помогать – бесчестно. Но не по-христиански оставить Ярополка без помощи только потому, что он ошибся. Посему сделаем так: ты, Артём, собирай тех, кто может встать за Ярополка. Варягов, дружинников бывших, Святославовых ветеранов. Разбуди Рёреха, попроси помочь. Многие из старых по его слову за тобой пойдут. И с рассветом идите к Детинцу. Там сейчас нурманы в стражниках, так вы силой не напирайте. Я к Добрыне поеду, попробую договориться, чтобы вас пустили. И вообще… Нужно договориться. Владимиру мы нужны. Добрыня это понимает.
Сергей замолчал, поглядел на сыновей: правильно ли решил? По тому, как посветлели лица Артёма и Славки, понял: правильно. И сразу полегчало.
– Ну, с Богом! – сказал он и поднялся. – Варяжко, ты – к Рёреху. Вы с ним родственники как-никак. Славка – со мной к Добрыне поедешь. Артём…
– Я знаю, что делать, бать. Не беспокойся.
– Угу. И еще… Вы, это… Матери ничего не говорите, ладно?

В Детинец воеводу сначала пускать не хотели. Нурманы-караулыцики, скучавшие при воротах, при виде двух варягов, старого и молодого, оживились и принялись отпускать похабные шуточки.
В иное время такой юморок им вбили бы в глотку вместе с зубами, но нынче сила была за викингами, поэтому Славка (он говорил по-нурмански лучше отца) лишь потребовал позвать воеводу Добрыню. Или ярла Сигурда.
– Утром приходи, варяг, – ответили нурманы. – Спят все.
– Так разбуди! – заявил Славка. – Скажи: боярин Серегей хочет видеть.
– У вас тут бояр – больше, чем трэлей у крепкого бонда! – осклабился нурман. – Утром приходи!
– Эй, – сказал Славка второму нурману. – А я тебя знаю! Ты – Рауми. Рауми Хальффсон из людей Сигурда.
– Теперь я – хирдманн конунга Олава! – гордо заявил нурман. Он поднял повыше факел: – О! Я тебя тоже помню! Ты – тот варяг, которого мой конунг на службу звал! Что – пришел наниматься? А кто с тобой?
– Это мой отец, – строгим голосом ответил Славка. – Лучший из ярлов конунга Святослава.
– Так-таки и лучший? – усомнился Рауми.
– Он один выжил в последней битве конунга.
– Сбежал? – ухмыльнулся первый нурман.
– Его сочли мертвым. А тебя, шутник, я запомню.
– Хватит! – вмешался Рауми. – Хрольв, позови Сигурда. Сдается мне, так будет лучше.
– Как скажешь, – не стал спорить Хрольв.

Добрыня не спал. В его палате сидело с полдюжины киевских торговых людей. Получали инструкции по поставке провианта. Ответственное дело. Если чертова прорва скандинавов не получит вдосталь еды и питья, то возьмет все сама. С лихвой. Викингам только повод дай – пограбить.
– Здрав будь, воевода!
– Здраву быть и тебе, боярин! – Дядька Владимира поднялся навстречу Сергею, протянул руки будто хотел обнять, однако не обнял – указал на прикрытую ковром лавку: – Присаживайся, боярин! И ты, беглец, садись, – Добрыня подмигнул Славке. – А ловок у тебя сынок! – с одобрением сообщил он Сергею. – Здоровенный вырос – тебе под стать. А из-под стражи моей утек – мышью просочился.
– Ну уж – мышью! – Славка покосился на отца. Не подумал бы, будто сын соврал про доблестный побег…
– Верно, верно, – добродушно пророкотал Добрыня. – Не мышь. Аки тур буйный проломился. А ведь убить могли… Как бы я тогда пред отцом твоим оправдался? Ну, дело прошлое. – И другим тоном, строго: – А я ведь ждал тебя, боярин Серегей. Давно ждал. Что ж раньше не приходил?
– Нездоровилось, – буркнул Сергей.
– Угу, понимаю… – Однако прищур Добрыни был весьма выразителен.
Вид у Сергея был довольно бодрый, и в осанке слабости не чувствовалось.
– Знал бы – сам навестил, – Добрыня погладил бороду. – Мы с князюшкой моим добро-то помним. – И глянул прямо в глаза: остро, испытующе.
– Сочлись уж, – Сергей спокойно выдержал взгляд воеводы. – Жизнь моих сыновей – высшая плата.
– Жизнь твоих сыновей и для моего князя дорога. Славные у тебя сыновья. Не хуже отца. Да и ты, воевода, хоть на нездоровье и жалуешься, а на печи сиднем сидеть не станешь. – Тут Добрыня встал, подошел к Сергею, положил руки на его плечи, заглянул еще раз, сверху, в глаза: – Понимаю, почему не шел, – сказал дядька Владимира. – Гордость не позволяла. Думал: просителем сочтут. А просителем тебе, воевода Святославов, и впрямь быть зазорно. А – другом?
Сергей встал. Теперь уже он глядел на Добрыню сверху. Тому не очень понравилось голову задирать – отшагнул назад.
– Твоя дружба нынче – дорогой подарок, – совершенно искренне произнес Сергей.
– Это так, – согласился Добрыня. – Однако ж было время, когда ты не побрезговал дружбой рабичича и его дядьки. И о том, как ты сестрице моей… – Добрыня сделал многозначительную паузу, – …помог,  я тоже не забыл. Пришел бы ты ко мне просителем, Серегей, – я б ответил: проси чего хочешь. Но другу этого не скажу. Друг вправе не просить – требовать.
Ошарашенный Славка глядел на отца и Добрыню и не понимал, что происходит. Чем заслужил отец такое расположение могущественного воеводы?
А вот Сергей знал – чем. Он помнил, как когда-то вступился за Малушу-ключницу. И как помог Владимиру получить новгородское княжение. Может быть, и без его помощи все сладилось бы. А может, и нет.
Так что Владимир с Добрыней и впрямь изрядно ему должны. Да только искренни ли слова, сказанные сейчас Добрыней? Дядька Владимира – политик. Хитрый, жестокий, очень опасный.
Не тот это человек, чтобы поступиться выгодой ради старой дружбы.
Или – тот?
Сергей считал себя человеком опытным, однако сейчас растерялся. Верить или не верить? Как себя вести?
Добрыня взял со стола колокольчик. На звон тут же прибежал отрок.
Вышколенный, надо признать, отменно. По одному движению бровей всё понял: мигом притаранил глиняную бутыль вина, стеклянные в золотой оправе кубки, разлил – и исчез.
– За дружбу, – негромко произнес Добрыня.
Вино оказалось ромейским. На бутыли среди прочих печатей была и Ярополкова. Да и кубки знакомые – из Ярополковой посуды.
Сергей внимательно разглядывал Добрыню. Давно они не виделись…
Добрыня тоже изучал Сергея. Похоже, пытался угадать: насколько тот оправился от страшных ран?
Впрочем, Добрыня наверняка знал, что главная сила Сергея сейчас не в могучих раменах, а в той разветвленной торговой сети, которую Сергей унаследовал от Мышаты. И в связях, которые имеются у торгового дома боярина Серегея по всему честному миру. Связях, которые могли открыть боярину дорогу ко двору любого из христианских монархов… Но в нынешнем Киеве все это значило куда меньше, чем тысяча нурманских клинков…
– Так что же привело тебя, друг Серегей, в мои палаты? – нарушил молчание Добрыня.
– Дело, которое не может ждать, – Сергей не стал юлить. – Мне стало известно, что Ярополк сейчас – в Киеве.
– И что же? – Добрыня нахмурился.
– Не хотелось бы, чтоб с ним… произошла беда.
– А какое дело тебе до Ярополка? – с неодобрением в голосе произнес Добрыня. – Ты не пошел с ним в Родню. И сыновей своих с верными тебе воями – не пустил. Это правильно. Владимир – старший брат. Ярополку надлежало ему повиноваться, а не противиться.
Тут Добрыня остановился, подождал – не станет ли Сергей возражать?
Сергей не стал. Слова – всего лишь слова. Правды в них – чуть. И они оба это знают.
– Судьба Ярополка – в руке его старшего брата, – после паузы продолжал Добрыня. – Владимир сам решит, как поступить. Или ты считаешь иначе?
– Нет, – покачал головой Сергей. – Но есть одна змеюка, которая может решить за Владимира. Ее зовут – Блуд.
Добрыня усмехнулся:
– Возможно, тебя это удивит, но Блуд не первый год служит Владимиру. Он уже давно признал, что правда – на стороне моего племянника.
– Для Блуда правда всегда на той стороне, где доход, – возразил Сергей. – Не думаю, что тебя это удивит, воевода Добрыня.
– Он будет вознагражден по заслугам, – ответил Добрыня. – Он это заслужил. Но при чем тут Ярополк?
Сергей подавил раздражение. Напомнил себе, что Добрыня ничуть не менее хитер, чем Блуд.
– Кому бы ни служил Блуд, Ярополк всегда будет считать его предателем, – спокойно сказал Сергей – Блуду это ведомо. Ему не нужен Ярополк – князь и брат Владимира. Ему вообще не нужен живой Ярополк. Живой Ярополк намного опаснее для предателя Блуда, чем для великого князя Владимира.
– Чего ты хочешь, боярин? – напрямик, к большому удивлению Сергея, спросил Добрыня.
И Сергей тоже решил не юлить.
– Утром к Детинцу подойдут люди, – сказал он. – Уважаемые киевляне, добрые воины, которые могут неплохо послужить Владимиру, если не будут сомневаться в его чести и праве. Я хочу, чтобы ты приказал впустить их в Детинец. Пусть они увидят, что Владимир обошелся с братом по Правде.
– Добро, – неожиданно легко согласился Добрыня. – Их впустят. Еще вина, боярин?

Глава тридцать первая
Великий князь киевский Владимир Святославович

Эту ночь Ярополк спал хорошо. Дома. В своей постели, с любимой женой и надеждой, что все как-нибудь устроится. В конце концов, можно быть счастливым и не будучи великим князем киевским. Маленькое княжество, тихий город, простые заботы… Если здраво рассудить, может, и лучше, если Владимир станет великим князем…
«Живая собака лучше мертвого льва» – как сказано в Писании.
Хорошо спал Ярополк. И проснулся в добром настроении. В ожидании чего-то хорошего… Вот он, наконец, помирится с братом, и всё закончится.
– Всё будет хорошо, – сказал Ярополк жене, покидая княжеские покои.
И сразу приятная новость: стража у его дверей сменилась. Теперь здесь стояли его собственные дружинники, приветствовавшие князя как подобает.
Ярополк сразу ощутил прилив сил. Расправил плечи, вскинул голову гордо… А когда вышел на двор Детинца, то и вовсе возгордился. Половину Детинцова двора занимали свои. Не нурманы и северяне, а добрые киевские вои. Впереди – бывший его воевода Артём. Рядом с Артёмом – Варяжко…
Варяжке Ярополк ласково улыбнулся. Он забыл, что велел воеводе остаться в Родне. А вот на Артёма глянул холодно. Чтоб понял воевода: не так легко будет получить у князя прощение за свое отступничество.
У той части терема, которую занял Владимир, стояли викинги. Свеи. Сотни две. Пришедших с Артёмом и Варяжкой гридней было раза в три больше.
Ярополк еще более взбодрился. И настроение его переменилось. Из покоев он вышел смиренным младшим братом. Сейчас по мощеному двору Детинца шел уже великий князь киевский…

Сергей и Добрыня смотрели на идущего Ярополка с балкона одной из малых башен.
– Видишь? Я сделал то, что ты просил, – сказал Добрыня. – Теперь пусть договариваются братья.
Сергей промолчал. Он видел не только стоявших внизу киевских гридней, но и лучников Владимира, укрывшихся на галереях терема и в башнях внешней стены. Хотелось надеяться, что Артём тоже видит и стрелков, и нурманов Сигурда, перекрывших ворота. Стоит Добрыне подать сигнал – и двор киевского Детинца превратится в западню.
Перехитрил Сергея Добрыня. Собрал разом всех, кто может встать за Ярополка. Если что – разом и прихлопнет.
Одно хорошо: вот он, воевода Добрыня, рядышком. А охрана его – в десяти шагах. Один взмах сабли – и Владимиров дядька без головы. Но это – крайний случай. Если бойни будет уже не избежать…

…Надменный взгляд Ярополка поразил Артёма в самое сердце. Он, Артём, всем рискнул, чтобы спасти князя, а тот посмотрел на Артёма будто на пса нашкодившего. Глянул – и точно заморозил. Замешкался Артём.
А Ярополк как ни в чем не бывало гордо прошагал через двор к строю свеев. Один.
Варяжко спохватился первым. Кинулся к князю. За ним – еще несколько воев.
Ярополк даже и не подумал их дожидаться. Прошел меж расступившихся викингов, не глядя по сторонам, поднялся по ступеням и вошел в предупредительно распахнутые двери.
…А строй свейский, пропустив Ярополка, тотчас сомкнулся, отрезав от князя Варяжку и остальных.
Варяжко в растерянности схватился за меч…

…Ярл Дагмар, наблюдавший за происходящим с верхней ступени лестницы, заинтересовался: неужели варяг настолько храбр и безрассуден, что, считай, в одиночку кинется на целый хирд? Владимир просил ярла не трогать русов. Но если этот варяг сам кинется в драку, Дагмар спустит своих хирдманнов. Не только те две сотни, что стоят снаружи. Две тысячи храбрецов прячутся сейчас в тереме, готовые ударить в любой момент…
Нет, удержался варяг. Выпустил рукоять, оглянулся—в надежде на поддержку…
…Артём еле заметно покачал головой. Он видел лучников, он слышал викингов по ту сторону ворот… Он узнал свейского ярла Дагмара и по позе его, по руке, лежащей не на рукояти меча, а небрежно зацепившейся большим пальцем за пояс, угадал силу, таившуюся позади дверей, за которыми скрылся Ярополк.
Прав был батя, когда не хотел вступаться за бывшего князя. Нельзя помочь тому, кто сам не хочет себе помочь. Был у Ярополка выбор: встретиться с Владимиром здесь, на подворье, вместе с теми, кто пришел его поддержать. И умереть с ними, если придется. А Ярополк опять их бросил…

Артём был неправ. Ему, воину с рождения, оказалось трудно понять того, кто с младых лет привык  жить киевским князем. Кто привык,  что все вокруг должны оберегать его. Ярополк родился при власти и не мог даже представить себя обычным человеком. В киевском тереме или в голодающей Родне. И сейчас, оказавшись среди врагов, он по-прежнему полагал себя всевластным князем.
Ярополк шел по коридору. Впереди проворно бежали двое отроков. Указывали путь, отворяли двери. Ярополк слышал за спиной топот сапог и звяканье железа. Он был уверен, что за ним спешат его гридни. Ярополк не оглядывался. Он – князь. Ему не подобает проявлять неуверенность.
Да только шагали за Ярополком даже не свеи Дагмара, а нурманы ярла Торкеля.
Именно их несколько месяцев назад бросил Владимир на бессмысленный штурм Киева.
Именно хирд Торкеля понес в этом походе самые тяжелые потери.
Хирманны Торкеля искренне ненавидели и город, который им до сих пор не позволили разграбить, и этого глупого князя, который вместо того, чтобы сражаться, удрал – и дал повод конунгу Вальдамару заявить, что по их договору грабить можно только те города, которые взяты мечом. А этот, самый богатый город Гардарики, самый жирный кусок, в который ни разу не впивались крепкие зубы викинга, – грабежу не подлежит.

Владимир ждал брата в малой посольской палате. Здесь Ярополк (а до него – Игорь, Ольга и Святослав) принимал посланцев дружественных государей. Как бы своих…
Владимир сидел на княжеском месте. Он был без брони – в одной лишь белой простой рубахе, расшитой красным узорочьем оберегов. Однако сапоги на Владимире были княжьи, алые, а выбритую по-варяжски голову украшала тонкая золотая диадема, когда-то принадлежавшая итильскому хакану. Часть отцовой добычи. Ярополк помнил эту диадему, потому что желал взять ее себе, но Свенельд настоял, чтоб вещицу отдали Владимиру, – были среди отцова наследства сокровища и получше.
– Здравствуй, братец, – первым поздоровался Владимир.
Но не поднялся навстречу. Остался сидеть, подчеркивая тем свое старшинство.
– Рад, что тебе хватило ума и смирения прийти сюда. Хотя вам, поклонникам ромейского бога, смирения не занимать.
Трудно было понять, говорит он серьезно или насмешничает.
– Ну подойди ближе, подойди. Поцелуй мне руку, и забудем о нашей мелкой распре.
Ярополк от таких слов попросту утратил дар речи. Он пришел на переговоры.  Он пришел – как равный.
А этот… этот… Неужели он и впрямь думает, что Ярополк станет целовать руку сыну рабыни?! Где этот проклятый Блуд, который заманил его сюда? Ярополк наконец-то огляделся – и не обнаружил в палате никого, кроме вооруженных короткими копьями здоровенных нурманов, мрачно сопевших за его спиной.
– Мамку ищешь, братец? – насмешливо поинтересовался Владимир. – Или – бабку? Померли они. Теперь я – старший в роду. Не беспокойся: я позабочусь о том, чтобы ты не наглупил.
– Ты… Ты… – Ярополк тоже был сыном великого Святослава. Бешеная ярость не застила ему глаза, но превращала его в воина. – Ты! Я убью тебя! – Меч Ярополка со свистящим всхлипом вылетел из ножен…
Но броситься на брата Ярополк не успел. Стоявший слева от него нурман точным мощным ударом вогнал ему в поясницу наконечник копья.
Ярополк даже не успел закричать от страшной боли, потому что второй нурман почти в то же мгновение вонзил копье князю под мышку – прямо в сердце.
Ярополк захлебнулся собственным криком. Меч выпал из его руки. Обмякшее тело повисло на копьях, изо рта хлынула кровь.
– Зачем?! – бешено вскрикнул Владимир, вскакивая.
Нурманы слаженным движением опустили копья, и мертвое тело соскользнуло на пол.
– Он хотел тебя убить, – по-нурмански пробасил один их скандинавов, тот, что ударил первым. И неодобрительно покосился на соратника. Теперь награду, обещанную Блудом за убийство Ярополка, придется делить на двоих.
– Тупые бараны! Вы что ж, думаете – я не справился бы с этим неженкой?
– Если бы его убил ты – было бы хуже, – сказал нурман, вытирая наконечник копья рукавом рубахи. – Он ведь твой брат. А виру мы тебе заплатим. Надеюсь, она не будет слишком высока – ведь мы служили тебе.
Какой бы ни была вира – ее все равно заплатит Блуд. Так договорено, и обмануть боярин не посмеет. Узнает Владимир – Блуду несдобровать.
– Головы вам снести – за такую службу, – проворчал Владимир.
Он уже успокоился.
«Может, так и к лучшему, – подумал князь, глядя на лежащее ничком тело нелюбимого брата. – Не я первым пролил родную кровь, а ты. Боги не будут на меня в обиде».
– Уберите его, – велел он нурманам. – Вира с вас – по пятьдесят марок серебром. Добывайте где хотите. Срок – три дня. Если не найдете – закопаю вас в землю вместе с ним, – Владимир кивнул на труп.
Сумма была огромная – для простых нурманов. Но Владимир – по рожам викингов – сообразил, что те не очень обеспокоены. Значит, платить будут не они. Надо узнать – кто. Может – дядька Добрыня? Он всегда говорил, что Ярополка не следует оставлять в живых.
Но, кто бы он ни был, этот человек оказал Владимиру услугу. По старым обычаям нельзя наследовать княжеский стол, не избавившись от того, кто сидел на нем прежде. Разве что тот сам, добровольно, откажется от власти. Живой Ярополк – постоянная угроза. Мертвый Ярополк – наилучший выход.
Кроме того, Владимиру приглянулась его жена… Вернее, вдова.
– Закопаешь? – удивленно переспросил первый нурман.
– Он – христианин, – пояснил Владимир. – Христиан не сжигают, а закапывают в землю.
– Какой глупый обычай! Выходит, твоему брату никогда не пировать в Валхалле.
– Вам тоже, – посулил Владимир. – Если не отыщете деньги. А теперь – прочь с моих глаз.
Владимиру предстояло непростое дело: договориться с теми, кто ждал на подворье. А договориться – надо. Только поддержка стольного Киева даст ему возможность держать в узде скандинавов. Тот, кто привел во двор волка, должен позаботиться о крепкой цепи. Бывшая дружина Ярополка, его гридни и воеводы, должны стать ее звеном. И станут, потому что теперь деться им некуда. Ни гридням, ни боярам, ни всему великому Киеву. Городу нужен князь. И князь этот – Владимир. Других нет. Вот еще одна выгода от смерти Ярополка. Воистину тот, кто подкупил нурманов, заслуживает вознаграждения…
Но вместо этого заплатит виру.
Владимир усмехнулся, перешагнул через мертвое тело и двинулся к выходу.

Двери терема приоткрылись.
Артём увидел, как в щель протиснулся Блуд.
Боярин оглядел двор с высоты крыльца, расправил плечи, задрал бороду, принял вид важный, насупленный и вознамерился сойти по лестнице, но сообразил, что путь ему преграждают бронные спины викингов, которые и не подумают расступиться. Тогда Блуд шагнул к Дагмару, сказал ему что-то негромко. Ярл кивнул, крикнул по-свейски, строй раздался в стороны, освобождая путь к высоким, украшенным узорами и медью дверям, которые открылись уже не щелью, как прежде, а распахнулись во всю ширь. За ними был хорошо знакомый Артёму коридор. Пустой.
Блуд шагнул было вниз, но опять передумал. Снова поднялся, встал в дверях, заслонив собой коридор, набрал в грудь воздуху:
– Великий князь киевский желает говорить со своей дружиной!
– А ты тут при чем? – выкрикнул кто-то из сотников за спиной Артёма. – Иль у князя самого язык отсох?
– Это кто там такой умный? – Цепкие глазки боярина зашарили по толпе дружинников. – Ну-ка…
Договорить он не успел.
Сильная рука отодвинула боярина, и в дверях появился князь.
Это был Владимир.
Удивительно, но многие из тех, кто пришел этим утром в Детинец, почему-то верили, что выйдет Ярополк.
Будто злой ветер прошел по головам киевских дружинников. Двор замер.
Артём спиной ощутил эту вязкую мертвую тишину. Ту тишину, которая в любой миг может взорваться лязгом металла и бешеным рыком битвы…
Это почуяли все. Артём заметил, как подняли щиты свеи Дагмара. Не увидел, но почувствовал, как легли стрелы на тетивы, а руки на мечи…
Его собственная рука также непроизвольно тронула рукоять сабли…
Владимир стоял на крыльце. В хвостатом золоченом шеломе, в алом корзне, оттопыренном ножнами мечей.
Артём увидел, как подвинулся к князю Дагмар: прикрыть, если что…
И еще понял Артём, что сейчас начнется бойня, которую не остановить…
– Стрелков видишь? – негромко спросил Славка Антифа.
– А то, – так же тихо ответил Антиф.
– Как начнется – попробуй снять тех, что напротив главных дверей. Будем отходить к княжьим палатам. Быстро отходить. Не то постреляют нас – как куропаток.
– Да всяко побьют, – с нервным смешком ответил Антиф. – Но уж и мы их проредим.
– Выше голову, отрок, – пророкотал за его спиной седоусый варяг. – Перун любит храбрых.
– …и мертвых, – с кривой усмешкой добавил губастый парень из дружины боярина Копыря, отирая о штаны повлажневшую ладонь.
– Это точно, – спокойно сказал Славка. – Мертвых врагов. Не боись, гридь. Поучим нурманов делу ратному. Прорвемся!

…Артём глядел на Владимира и лихорадочно пытался найти выход из ловушки, в которой они оказались. Больше всего его беспокоили стрелки. Подворье сверху – как на ладони. И быстро уйти с него – никакой возможности. У всех дверей, особенно у тех, что кажутся свободными, наверняка заставы. Единственная надежда – с ходу ударить в свеев и смешаться с ними. Это не спасет, но, по крайней мере, они погибнут в бою, а не как свиньи, побитые стрелами во время осенней охоты…

…Владимир вскинул руку – ладонью вперед, затем, гулко хлопнув Дагмара по железному наплечнику, в три прыжка – плащ взмыл и опал, будто крылья, – слетел по лестнице и оказался между своими свеями и киевской гридью.
Встал, подбоченился, произнес четко и громко:
– Здравы будьте, вои киевские! Я – великий князь ваш! Радуйтесь!
И сбросил с плеч алый княжий плащ.
Тут увидели все, что брони на Владимире нет. Только простая белая холщевая рубаха, перехваченная широким збройным поясом.
– Что ж не радуетесь мне? – вновь прорезал тяжкую тишину голос князя. – Или есть кто, желающий оспорить мое право? Ну! Я жду!
Золоченый хвостатый шелом тоже полетел наземь.
И увидела гридь, что голова князя выбрита по-варяжски наголо. Оставлен только длинный русый чуб, свисающий на ухо с вдетой в мочку серьгой.
– Ну! Кто?
«Он не хочет сечи, – понял Артём. – Прав был отец: Владимиру нужна киевская дружина. Верная и честная. А дружине нужен храбрый и удачливый князь. Но где же Ярополк?»
Артёму вдруг почудилось, что не Владимир это, а Святослав.
Нет, если присмотреться, различий было немало. Кожа на бритой голове Владимира не загорелая, а бледная, оголенная совсем недавно. И ростом сын повыше отца, а в плечах не так широк. Даже красный камень серьги поменьше и потемнее. Но все равно сходство было – удивительное. Старший сын куда больше походил на отца, чем темноволосый, стриженный не по варяжскому, а по христианскому обычаю Ярополк.
Шелест-вздох прошел за спиной. Не один Артём помнил великого Святослава.
Варяжко, засопев, полез вперед… Артём удержал его, ухватив за кольчужный рукав.
– Пусти… – процедил Варяжко.
– Он тебя убьет, – чуть слышно, одними губами прошептал Артём.
Он видел, как бьется Владимир. В Новгороде, на Перуновых играх. Владимир унаследовал от отца не только внешность, но и великий воинский талант. Даже без доспехов обоерукий князь был сильнее Варяжки.
– Пусть…
– Нет уж!
Артём отдернул Варяжку назад и сам шагнул вперед, вытягивая из ножен клинки.
Владимир чуть качнул головой, будто не одобрял действия Артёма, однако тоже обнажил мечи.
Он не хотел драться с Артёмом, но это нежелание не помешает ему убить…

– Твой брат его убьет, – обрадованно проговорил Антиф.
В Киеве все знали, как бьется Артём. Лучше всех.
Славка покачал головой. В Новгороде Владимира тоже считали лучшим. Но если брат окажется сильнее, спасет ли их смерть Владимира? Врагов все равно намного больше. И щадить они не будут никого.
Батя говорил: викингам не нужен замиренный Киев. Сейчас они перебьют лучших воев Киева, ограбят город и уйдут, оставив после себя пепелища и трупы. Самому умереть не так страшно. Страшно знать, что близкие твои останутся без защиты.
«Спаси нас, Боже!» – попросил Славка мысленно.
Он не знал, к кому обращается: к Христу ли, к варяжскому Перуну… Какая разница? Лишь бы спас.

«Я смогу его побить, – думал Артём, глядя на Владимира, тоже не спешившего нападать. – Наверное, смогу. Но – зачем?»
Сходство Владимира со Святославом мешало сосредоточиться. Святослава Артём боготворил. Лучшего воина русь не знала…
Но Владимир – не Святослав…
«Я смогу его побить!»
И что тогда станет с Киевом, с русью, если он убьет последнего из сыновей Святослава? Кто обуздает пришедших с Владимиром викингов? Кто смирит многочисленных врагов руси, если он убьет Владимира? Кто? Свей Дагмар? Или ярл Сигурд?
Владимир смотрел в глаза Артёма спокойно и бесстрастно. Без гнева, терпеливо. Ждал, когда Артём начнет…
«Он пощадил моего брата, – вспомнилось ни к месту. – И меня…»
И будто смертная тяжесть легла на плечи Артёма, согнула его…
…Обнаженные клинки, крест-накрест, легли у ног Владимира. Артём распрямился. Взгляды их встретились.
В синих глазах Владимира не было презрения к тому, кто отказался от поединка. Только спокойная уверенность в собственной правоте.
Князь тоже наклонился, надел шелом, накинул на плечи плащ, расправил плечи и молвил буднично, негромко, но так, что было его слышно каждому:
– По праву, данному мне первородством и наследием отца моего Святослава Игоревича, я беру киевский стол и власть над моей отчиной. Кто из вас желает мне присягнуть – рад буду каждому. Кто не желает – удерживать не стану.
Хорошо сказал. Так, что нельзя было и усомниться в его власти.
И все же Артём по праву воеводы должен был задать тот единственный вопрос, который сейчас был на языке у каждого.
И задал:
– А что же брат твой Ярополк? Что – он?
Владимир глядел на Артёма несколько долгих мгновений… И наконец произнес:
– Мой брат Ярополк мертв. Не от моей руки, но по моему попущению.
И сразу вскинул руку вверх, упреждая нарастающий ропот:
– Не я первым пролил братскую кровь! – крикнул он. – По нашей варяжской  Правде я вправе спросить за нее! И я спросил. И если кто сочтет, что не по Правде, а по произволу сажусь на киевский стол, то пусть скажет о том! А я – отвечу!

– Теперь никто не станет с ним биться, – сказал ярл Дагмар, немного понимавший по-словенски, своему старшему кормчему Олле. – Этот воевода сослужил ему хорошую службу. Интересно, сколько Добрыня заплатил его отцу?

Никто не принял вызов.
Дружина растерянно молчала.
Владимир неторопливо вернул мечи в ножны. Наклонился, поднял клинки Артёма и вручил их хозяину.
– Благодарю и принимаю! – произнес он в полный голос. – Служи, воевода, мне так же верно и доблестно, как служил отцу моему и брату! – И вполголоса, так что слышал только Артём: – Я этого не забуду, Артём Серегеевич. Никогда.

* * *

Дальше все было просто.
Большая часть дружины присягнула Владимиру вслед за воеводой тут же, во дворе терема. Немногие (среди них был и Варяжко) служить губителю Ярополка не пожелали. Их никто не стал удерживать. В тот же день они покинули город. На вече, которое собирали вместе Добрыня и Волчий Хвост (за последним спешно отправили гонца), явных недоброжелателей нового князя не было. Прошло все гладко.
Владимир, в той же белой рубахе (знак доверия), с непокрытой головой, дивно похожий на отца, ратовал за старых богов и Древнюю Правду – и народ его принял. Даже христиане. Потому что ошую от Владимира стоял христианин  воевода Артём. И вечером на пиру Артём тоже сидел от Владимира по левую руку. Выше  дядьки его, воеводы Добрыни, который, впрочем, не обижался чужому почету, а, напротив, всячески выказывал Артёму свое расположение.
Зато Артёму совсем не понравилось, что одесную от князя сидел боярин Блуд.
Не нравилось это не одному Артёму. Кривили рожи и приглашенные к княжьему столу нурманы: Дагмар, Сигурд, Торкель. Один лишь юный Олав Трюггвисон сиял. Владимир сделал ему воистину княжеский подарок: три больших драккара.
По другую сторону княжеского стола, напротив викингов и Владимировых гридней, разместились лучшие люди Горы. Купцы и бояре, пришлые и коренные. Особняком – старшина ромейского подворья. Этот всех затмил богатством подарков.
Боярин Серегей расположился напротив Добрыни. Однако они почти не разговаривали. Все было проговорено до пира. Сергей тоже получил подарок: изрядные налоговые льготы на севере. И очень полезные контакты в Упсале. Взамен – обещание поддержать молодого Олава. Обещание было дано с легкостью: мальчишка Сергею понравился.
Славка с Антифом сидели пониже. С той частью киевской дружины, что присягнула Владимиру первой: то есть – сегодня утром, на подворье Детинца. Славка мог бы сесть и за княжий стол – рядом с отцом, но решил не бросать друга.
– Мамка опять хочет уехать из Киева, – чтобы быть услышанным, Антифу пришлось повысить голос. – Говорит: христиан скоро резать начнут.
– Да ну, глупости! – отмахнулся Славка. – Владимир уже сколько времени в городе и пока никого не обидел. Брат мой, вишь, рядом с ним сидит, да и мы с тобой тоже не под небом кушаем, а в княжьей палате.
– Мамка сказала: за стеной, со стороны Подольских ворот, идолов ставят.
– Ну и что? Как веровали, так и будем веровать. А честно сказать: я бы в Перуновых Игрищах поучаствовал. Ужели Христу обидно станет, если я с лучшими гриднями воинский танец исполню?
Антиф глянул на друга с испугом:
– Что ты говоришь! Это же бесовство!
– Да ладно! – Славка потянулся к кубку. – Не переживай. Все равно ведь не буду. Мне матушка за такое голову открутит.
Антиф с сомнением поглядел на друга. Сомнение касалось не того, что Сладислава Радовна способна своими маленькими ручками свернуть турью шею сына, а Славкиных греховных речей. Что это за вера такая, если на одной только материнской воле держится? Что до беспечности Славкиной – она Антифу была понятна. Славке уж точно ничто не угрожает. А вот другим христианам, маленьким людям…
Славка будто угадал его мысли: обнял друга левой рукой, правой поднял кубок:
– Здрав будь, Антифе! И не бойся ничего! Ты – дружинник княжий. Кто тебя тронет? А уж если тронет, так мы его… – Славка залпом выпил вино и смял в кулаке серебряный кубок. – Вот так!
Сидевший напротив Славки нурман из Сигурдовых воев тоже сплющил кубок, захохотал, ухватил кувшин и стал пить прямо из горлышка.
Славка поглядел на него с удовольствием и сказал по-нурмански, громко, так, чтобы на той стороне стола услышали:
– После хорошего пира хорошо бы силушку потешить!
Нурманы оживились.
– Эй, рус! Я бы тебя заломал! – азартно заявил нурман, попортивший кубок…
…И получил затрещину от старшего – десятника Хюрнинга. Перед пиром ярл Сигурд строго-настрого предупредил: конунг Вальдамар приказал – чтобы никаких безобразий. Кто устроит драку – не получит вознаграждения за службу.
– Никаких поединков в доме конунга! – рявкнул Хюрнинг. – А ты, сын ярла, следи за своим языком. Некуда силу девать, пойди девку завали!
У Славки враз испортилось настроение. Этого Хюрнинга он помнил. По Полоцку. А Полоцк – это Рогнеда. Говорят – она скоро приедет в Киев. Еще говорят, Рогнеда родила Владимиру сына. Владимиру…
От тяжелого взгляда Славки рука Хюрнинга сама потянулась к ножу… Но он вовремя вспомнил о деньгах – и сразу успокоился. С русом можно будет разобраться и после расплаты.
Хюрнинг слыхал: люди ярла Торкеля и другие тоже собираются после получения денег плыть дальше на юг – наниматься в войско василевса ромеев. А по дороге ограбить пару-тройку здешних городов. Хюрнинг всерьез подумывал: не присоединиться ли к ним? Служить мирному конунгу скучно. И неденежно.
– Вознесем хвалу богам нашим: Перуну, Сварогу и Дажьбогу! – покрыл шум застолья могучий голос Владимира. – Пусть боги пращуров наших попирают иных богов, а к нам будут благосклонны и даруют многие победы над ворогами!
Выплеснутое вино зашипело на камнях очага.
– Язычник… – с ненавистью прошептал Антиф.
Но его шепот начисто потерялся в дружном реве пирующих.
Великий князь Владимир Святославович взошел на киевский стол.

Эпилог

– Тебе, Сварог, дарю эту жертву! – воскликнул жрец-сварг, задирая кверху кудлатую бороду, точно такую же кудрявую и желтую, как шерсть связанного барашка, уложенного у ног идола.
Бог Сварог, свеженький, только что из-под резца, глядел на киевлян поверх головы своего жреца. Хмурился, супил начерненные брови. Не одобрял, одним словом. Простой бог. Здоровенный, с большим носом, прожорливым ртом и круглым сытым брюхом.
«Бог смердов», – подумал Славка.
Перун, поставленный по приказу Владимира в Детинце, на месте разобранной церкви, выглядел серьезней. Плечистый, длинноусый, раскрашенный и щедро покрытый серебром, с вызолоченными усами. Бог варягов. Княжеский бог.
«Нет, – отдернул себя Славка, гоня греховную мысль. – Такой же идол, как и этот. Деревяшка – она и есть деревяшка. Хоть сажей ты ее покрой, хоть золотом».
– По закону пращуров! – возгласил жрец, поднимая над головой широкий и тяжелый жертвенный нож.
Славка отметил: тоже орудие смерда. Таким тесаком только головы баранам рубить. Никудышное железо.
– Коли не люб кто богам, приведут они другого, любого! – вещал сварг. – И повергнет он прежнего! И станет настоящим князем, единовластным и сильным! Голосом богов и отцом людию своему! Таков есть князь наш Владимир, сын Святославов! Поверг он нелюбого богам Ярополка-отступника и стал отныне великим князем земель киевских и подданных по праву древнему, Сварогову! И за Правду твою приносим мы тебе дар сей, Сварог могучий!
Тут жрец сделал паузу. Прежде чем прикончить барашка, он умолк и обвел вечников горящим взглядом…
Так совпало, что именно на эту торжественную тишину пришлась реплика Славки, которую он адресовал Антифу, а вышло так, что – всем.
– Это что ж получается: ежели я сейчас башку этому сваргу снесу – значит, стану главным над жрецами Свароговыми?
От неожиданности рука жреца дрогнула, удар пошел вкось и вместо того, чтобы взрезать барашково горло, нож чиркнул по кудрявому боку. Барашек заблеял, задергался… Желтоватая шерсть набухла от крови.
Народ загудел.
– Дурная примета, – сказал кто-то из гридней неподалеку от Славки.
Жрец растерялся.
Выручил Владимир. Вскочил со своего места, бросился к жрецу.
– Дай сюда! – Князь отнял у сварга нож, прошипел: – И верно: снести бы тебе башку, косорукий… – Затем, зычно, на всю поляну, перекрывая гул толпы:
– Прими дар мой, Сварог!
Подхватив левой рукой тяжеленького, дергающегося барашка, подбросил его вверх и на лету одним ударом напрочь снес животине голову. Да так ловко, что кровь оросила и его, и деревянного Сварога, а барашкина голова упала и подкатилась точно к изножью идола.
– Любо! – первым вскричал воевода Добрыня.
– Любо! Слава! Владимир! – заревели гридни.
Тут уж толпа не выдержала: грянула в тысячи глоток:
– Любо! Владимир! Сварог!
Славка тоже не удержался:
– Любо!.. – и вдруг поймал ненавидящий взгляд.
Жрец-сварг.
Будто змеиный язычок коснулся Славкиного горла. И воинственная радость иссякла, будто и не было. Осталось только страшное в своей осязаемости предчувствие беды.
– Господи Иисусе Христе, сохрани меня и помилуй… – прошептал Славка. И невольно обратил взгляд туда, где среди знатных бояр и воевод стоял отец.
Отец на жертвоприношение не глядел. Стоял в первом ряду и разговаривал о чем-то с таким же высоченным, как и он, ярлом Сигурдом, воеводой Владимира. Сбоку, на высоте отцова плеча виднелся золоченый шлем юного Олава. Вот кто глядел на происходящее с жадным вниманием. Даже на носочки привстал.
«Чего я испугался?» – укорил сам себя Славка. Что может сделать ему, гридню киевскому, какой-то жрец? Проклятие наслать? Смешно! Что крещеному проклятие язычника? Не больше чем гриб трухлявый – дорожному посоху.
Славка поискал глазами сварга… Не нашел. И успокоился. А зря.

* * *

– Боги желают крови! Человеческой крови!
Это сказал главный жрец Сварога. Тот самый, что опозорился на вчерашнем жертвоприношении.
Остальные дружно закивали.
Много богов в Киеве. Перун Молниерукий, варяжский бог. Сварог могучий, всеми языками почитаемый. Хорс-Солнцеводитель, иначе именуемый Дажь-богом, потому что ведомо – от Солнца все блага людские. Стрибог – отец ветров, Мокошь, дающая силы и жизнь, именуемая также – Мать Сыра Земля. Есть и другие. Те, кого лучше не поминать. К примеру, Морена, повелительница той вечной тьмы, что ждет за Кромкой тех, кого не принял Ирий. Или Ящер… Есть и мелкие боги, порожденные большими. Есть боги-пращуры, родовые боги, боги племен. Этих вообще великое множество. Из них Владимир разрешил почтить лишь одного – Симаргла, доброго бога полян. Его образ встал на старом киевском капище. Пониже Мокоши, однако и жрецу Симарглову разрешено встать с прочими на этом совете.
А еще есть Волох, иначе именуемый Велесом или Богом Скотьим, но почитаемый людьми едва ли не выше Сварога. Даже варягами почитаемый, потому что жрецы его, волохи, не только провидцы, но и целители. Так что бог этот воям весьма полезен. А если вспомнить, что и силу мужскую тоже он дает… Варяги, правда, на отсутствие мужской силы обычно не жаловались. Однако все знают: кто дает – тот и отнять может. Опять-таки праздники у Волоха веселые…
А вот Сварогу Волох – извечный соперник. Потому жрец его, один из всех, сварга не поддержал. Остался молчалив и неподвижен. Его бог тоже принимал кровь. Но – другую кровь.
Владимир хмурился. Жертвенной крови князь не жалел. Пока боролся с Ярополком – сам немало ее пролил. Как-никак он тоже главный жрец. Жрец Перуна Молниерукого. Но теперь Владимир получил что хотел. Всем ясно, что боги к нему благосклонны. И заплатил он им немало: везде ныне поднимают старые капища, да и новые строят – на месте разобранных домов ромейского Христа.
Старые боги должны быть благодарны Владимиру.
Но власть тех, кто их кормит, следует поумерить. Все эти жрецы, особенно гордые и властные сварги, должны понять: есть главнейший бог, бог над всеми. И не Сварог это, а Перун. Бог воинов. Бог княжьей руси. И потому он, Владимир, не только князь киевский, но и князь над всеми прочими жрецами.
Однако ж прав и дядька Добрыня, который внушает племяннику, что со жрецами следует быть осторожным и вежливым. В войске Владимира словен, почитающих Сварога, больше, чем славящих Перуна варягов. Более того, Сварожьи вои надежнее прочих, потому что к свободе их тянет меньше, чем варягов. Особенно – природных варягов. Так что расположение Сварога Владимиру тоже необходимо. А кто знает, что может нашептать своему богу обиженный жрец?
– Крови, говоришь? – Владимир неодобрительно поглядел на жреца-сварга. – Сколько рабов тебе нужно?
– Мне ничего не нужно! – Сварг гордо выпрямился. – Это могучий Сварог требует крови!
– Ты понял меня, сварг! – произнес Владимир, медленно наливаясь гневом.
Ему говорили, что сварги жрут человечье мясо и от этого звереют и становятся такими же, как ульфхеднары и берсерки. Владимир не боялся зверей: он их использовал. Но давать зверям волю – нельзя. Ярость и силу – вот что понимает зверь. – Сколько рабов-христиан ты хочешь принести?
– Не надо рабов! – отрезал жрец. – Сварог сам желает выбрать жертву. Принесите жертвенный котел!
Двое младших вынесли медный котел на десятерых. Сварг принял его, встряхнул. В котле задребезжало.
– Что там? – с подозрением спросил Владимир.
– Жребии! Здесь – все христиане киевские, – Сварг поставил котел перед князем. В котле лежали сотни деревянных дощечек.
«Маловато, – подумал Владимир. – Христиан в Киеве поболее. Или разбежались все?»
Владимир наклонился, зачерпнул горсть: на каждую из дощечек были нанесены древние резы.
Владимир швырнул дощечки обратно в котел. Он умел читать по-ромейски и по-латыни. Разбирал скандинавские руны и берестяное письмо. Но этих резов Владимир не знал.
– Выбери жертву! – предложил сварг.
– Выбирай сам, – Владимир качнул головой. – Жертва нужна Сварогу, а не Перуну.
Что-то блеснуло в глазах жреца. Торжество? Владимир насторожился. Может, не следовало отказываться? Один христианин – ничто. В Киеве их – множество. Но сварг точно что-то затеял! Что-то, что может не понравиться Владимиру. Что?
– Твое слово сказано, княже! – Сварг с готовностью сунул руку в котел, запрокинул голову, закрыл глаза…
Все затаили дыхание. Только птицы перекликались в листве, да шуршали таблички, перебираемые сваргом.
«Что он там выискивает?» – недовольно подумал Владимир.
Он вновь пожалел, что отказался сам вытянуть жребий.
Молчание затянулось. Остальные жрецы зашевелились, кто-то что-то сказал… Жрец Волоха поймал взгляд Владимира и чуть заметно покачал головой.
На загорелом лбу сварга блестели капельки пота…
Наконец он вытянул руку, разжал кулак. На ладони – табличка.
– Вот она, княже! Жертва, любая Сварогу!
– Назови имя! – велел Владимир.
– Богу слав! – радостно провозгласил сварг. – Сын боярина Серегея.
Наступила тишина. Боярин и семья его – христиане. Однако не много в Киеве родов, более уважаемых, чем род Серегея. И заслуги его перед Киевом и русью – велики. Вдобавок все знали, что Владимир расположен к Серегею и его сыновьям. Что он скажет?
«Вот пес!» – подумал Владимир.
Ему остро захотелось принести в жертву самого сварга. Причем немедленно.
Сварг, видно, это понял. Испугался.
– То воля Сварога! – поспешно крикнул он. – И твое слово все слышали!
– Дай сюда! – Владимир вырвал у него табличку и сунул их волоху: – Прочти!
Волох глянул… Кивнул, подтверждая.
Богуслав, сын Серегея…
Все слышали, как Богуслав посмеялся над сваргом. Сварг, несомненно, затаил злобу. Но чья это месть? Самого сварга или Сварога? В котле было множество табличек. Мог ли сварг угадать нужную? Как поступить?
Решать надо было сейчас. Но решать не посоветовавшись с Добрыней Владимир не собирался. Настолько ли велик их долг Серегею? А может, Владимир уже вернул этот долг, пощадив Богуслава однажды? А может, богам не понравилось, что Владимир его пощадил? Милость богов для князя важнее человеческой благодарности. Князь ведь отвечает за весь свой народ. Как быть, если Серегей откажется выдать сына? А он, скорее всего, откажется…
Нет, Владимиру надо обязательно посоветоваться с дядькой.
Князь поднял голову и оглядел всех жрецов. Всех, кроме сварга. И понял, что среди жрецов тоже нет единства. Это значило, что принятие решения можно отложить.
Владимир небрежно сунул жребий за отворот рукава и двинулся прочь с капища. Гридни окружили Владимира, едва он переступил священную борозду…
– Твое слово, князь! – крикнул ему вслед сварг. – Бог его слышал!
Владимир, через плечо, глянул на жреца. Так глянул, что тот, хоть и был в десяти шагах, – отшатнулся.
– Мое слово – крепкое, – процедил великий князь и сошел с холма, больше не оглядываясь.
Внизу ему подвели коня. Владимир взлетел в седло и галопом поскакал в сторону Киева.

Конец первой книги